Освещая историю Советской России, невозможно пройти мимо системы, в течение десятилетий специализировавшейся на воспитании нового человека социалистической эпохи методом «пролетарского принуждения во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью», который «является… методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи» (Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М.: Издательство полит. литературы, 1989. С. 168). Эта цитата взята из работы Бухарина «Экономика переходного периода», и посвящалась она Ленину в связи с его пятидесятилетием. Ленин, прочитав вышеприведенный абзац из работы Бухарина, до глубины души был тронут находкой «любимца партии» и относительно этой главы оставил восторженную запись: «Вот эта глава превосходна!» (указ. соч., с. 451). Чем умилился большевистский людоед? Тем, что он воспитал достойную поросль духовных преемников-наследников, которые ради достижения партийных целей расстреляют любое количество контриков (читай: недовольных звериной политикой большевиков). Это не рохля Плеханов, который «…не мог стрелять по своим» (Капустин… С. 75). Бухаринское принуждение к труду во всех своих формах очень по душе пришлось «певцу деклассированных элементов» Горькому (в начале ХХ века Горького в России многие считали «певцом деклассированных элементов», а не пролетарским писателем, Григоров, с. 83), вернувшемуся под сталинским давлением в 1928 году из Италии, человеку морально сломленному и цеплявшемуся за жизнь. Только этим можно объяснить его дифирамбы в адрес Сталина, его палачей и рабского труда после путешествия по Беломоро-Балтийскому каналу. Он с пафосом констатирует: «Идея перевоспитать людей в лагерях трудом — замечательно здоровая и красивая…» (Горький М. Статьи, доклады, речи, приветствия. 1933-36. Т. 27. М., 1953. С. 63).

Думаю, Горький был не так прост, чтобы не понимать мишуры разыгрываемого перед ним спектакля. Но в какой-то момент, еще будучи в Италии, он под давлением сталинских эмиссаров, влекомый инстинктом самосохранения, принял решение играть по правилам главного режиссера страны: вернуться домой и своим высоким писательским авторитетом одобрить все творимое там Сталиным, «человеком огромного сердца и ума» (указ. соч., с. 452), и его питомцами-чекистами, инженерами «перековки душ» (указ. соч., с. 74), работа которых — «это демонстрация гуманизма пролетариата» (указ. соч., с. 509).

Представляю, насколько «певцу босяков», возможно, некомфортно было признаваться себе в собственном моральном падении, в отказе от самого себя, от ранее писанного. А писал он о вождях новой власти и пролетариате тех дней совершенно противоположное ныне излагаемому. В те дни он был полон морального мужества и позволял себе говорить о них все, что думает. А думы его и суждения были весьма категоричны.