В первой десятке «исторических испанцев» в одном ряду с Сервантесом, Колумбом, Пикассо и Терезой Авильской оказались пятеро деятелей эволюционного перехода к демократии, в нее не попал ни один деятель авторитарного прошлого. Франсиско Франко занял 22-е место, президент разгромленной им республики Мануэль Асанья — 60-е. По крайней мере, еще в первом десятилетии нынешнего века плавный переход к демократии испанское общество считало важнейшим достижением. Судя по этим цифрам, более важным, чем португальское — свою революцию. Он же оказался и более эффективным средством от ностальгии по диктатуре.

Справедливость и свобода

В период мирного демонтажа диктатуры испанцам пришлось сделать важный выбор между справедливостью и социальным миром. Он же был выбором между торжеством справедливости и свободой, потому что представить себе переход к классической демократии в момент обострения социального конфликта просто немыслимо.

В этот переходный период дилемма была решена в пользу свободы и мира. Без них, решили участники транзита, свобода превратится в месть и обернется новой войной и новой несправедливостью, как это происходило в Стране Басков. В революционной Португалии справедливость пытались некоторое время поставить выше свободы, и страна чуть не скатилась в гражданскую войну, а итог порой выглядел хуже испанского — вроде пенсии офицерам PIDE и отказа в ней же капитану Майе, арестовавшему последнего диктатора. К тому же служащие, учителя, менеджеры, военные, изгнанные в период люстраций, были вновь приняты на службу: революции не удалось заместить весь государственный аппарат.

Испанский мирный переход к демократии, в котором участвовали все политические силы, лег в основание современной Испании и долгое время считался предметом национальной гордости. Однако он не удовлетворил чувство возмездия, тягу к карающей справедливости, торжеству идеального над реальным. Чем дальше в прошлое уходил страх возобновления гражданского конфликта, тем свободнее — с безопасного расстояния — звучали требования развенчать транзит рубежа 1970–1980-х, опрокинуть сложившиеся тогда договоренности бывшей власти и оппозиции и воздать запоздалую справедливость жертвам. В том числе в целях текущей политической борьбы.

С этими требованиям выступали не только жертвы, но и их наследники, как реальные, так и политические, чьи голоса порой звучали громче, чем голоса тех, кто был в тюрьме, подполье, оппозиции и эмиграции при Франко. Бывшие оппозиционеры, которые сделали политическую карьеру во время перехода к демократии, не были так уж заинтересованы в том, чтобы подвергать сомнению его итог, но новые поколения, идущие им на смену, не столь сильно дорожили наследием предшественников. Смотреть на процветание слуг диктатуры при демократии многим и правда было тяжело.