В предписании «Всем командирам дивизий и бригад 16 армии Военному Совету 16 А т. Рокоссовскому, Лобачеву» (орфография сохранена) 24 ноября 1941 г. Жуков и Булганин требовали «трусов и дезертиров, оставляющих поле боя, расстреливать на месте»[296]. Такая формулировка не выдерживает никакой критики: кому дано право судить о том или ином военнослужащем как о «трусе и дезертире» (то есть в данном случае — приговаривать его к смерти), что значит «оставлять поле боя»?

Как осуществлялись эти приказы практически, показывает такой эпизод. Вместе с командиром батареи противотанковых пушек Петром Максимовым 6 декабря 1941 г. недалеко от г. Рузы один из авторов этих строк (военный комиссар батареи) оказался невольным свидетелем того, как командир 329-й стрелковой дивизии расстрелял («адъютант, маузер!») командира батальона майора Серебрякова. Последний, по словам этого самозваного экзекутора, «болтался в тылу, когда его батальон атакует». На самом деле «атаки» не было, противник, подвергнув подразделения минометному обстрелу, отошел. Майор был в боевых порядках своего батальона. Нет ли прямой связи между жестокостью тех лет и самочинным убийством командирами-самодурами семи солдат в 1957 г. (эти сведения были сообщены на пленуме ЦК при обсуждении вопроса о Жукове), а также проявлениями садизма в современной армии?

Соответствуют господствовавшей вокруг Сталина морали и многие другие поступки Жукова. Так, он перекладывает свои собственные просчеты на подчиненных (например, на П. Белова), возвеличивает собственную персону. По свидетельству А. Рыбина, известный снимок, на котором Жуков запечатлен в центре среди маршалов и генералов, сделан по приказанию Жукова. Он воспользовался тем, что Сталин был приглашен к телефону. Увидев этот снимок на другой день в «Правде», Сталин сильно рассердился. Общеизвестна грубость Жукова. Люди из его охраны сообщают, что слышали непотребные слова в его телефонных разговорах с «самим» Сталиным. Нас с данном случае меньше интересует правдивость слов о «смелости нашего хозяина», чем общий уровень культуры людей этого круга. Как сообщает М. Мильштейн, служивший в штабе Жукова в Перхушкове, дом Жукова был окружен несколькими цепями охраны, он «нагонял» на своих подчиненных неописуемый страх. Бывший переводчик из штаба армии, входившей в состав 1-го Белорусского фронта Е. Ржевская вспоминает о Жукове: «И тогда, а в большей степени после войны, я не раз слышала о том, что он был жесток, крут, не берег людей…» Упоминавшийся Байдуков не мог подобрать относительно Жукова дипломатических выражений. Он называл его «зверюгой».