Многословие Льюиса едва ли скрывает как идеологическую подоплеку его позиции, так и его выдающуюся способность представлять почти всё в неверном свете. Конечно, это черты, присущие всем ориенталистам, но некоторым из них по крайней мере хватает смелости оставаться честными в своем активном клеветничестве в адрес исламских, равно как и других неевропейских народов. Некоторым, но не Льюису. Используя ложные аналогии, он искажает истину и косвенно методы исследования, присовокупляя к ним образ всезнающего безмятежного авторитета, поскольку так, по его мнению, и должен говорить ученый. Возьмем в качестве показательного примера его аналогию между моей критикой ориентализма и гипотетическими нападками на исследования классической древности. Эти нападки, по его словам, были бы глупым занятием. Конечно, так бы оно и было, но ориентализм и эллинизм совершенно не сопоставимы. Первый – попытка представить целую часть земного шара как довесок к его колонизации, последний же, напротив, никак не связан с непосредственным колониальным захватом Греции в XIX и XX веках. Кроме того, ориентализм выражает антипатию к исламу, эллинизм – симпатию к классической Греции.

Помимо этого, настоящий политический момент с его обилием расистских, антиарабских и антимусульманских стереотипов (и отсутствием каких-либо нападок на классическую Грецию) позволяет Льюису делать антиисторические и явно политические утверждения в форме научной аргументации – та практика, которая была свойственна «старому доброму» колонизаторскому ориентализму и отнюдь не делала ему чести[1126]. Таким образом, работа Льюиса – это скорее часть современной политической, нежели сугубо интеллектуальной среды.

Намекать, как делает это он, что ветвь ориентализма, занимающаяся исламом и арабами, представляет собой научную дисциплину, которую, следовательно, можно справедливо отнести к той же категории, что и классическая филология, абсурдно так же, как и сравнивать кого-либо из израильских арабистов и ориенталистов, работавших на оккупационные власти на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа, с учеными вроде Виламовица-Мёллендорфа или Моммзена[1127]. С одной стороны, Льюис хочет выдать исламский ориентализм за невинное и увлекательное научное направление, а с другой – пытается уверить нас, что ориентализм слишком сложен, разнообразен и требует специфических навыков, чтобы его со стороны мог критиковать не ориенталист (такой, как я и многие другие). Тактика Льюиса состоит в замалчивании значительной части исторического опыта. Как я полагаю, интерес Европы к исламу проистекает не из любопытства, а из страха перед монотеистическим и сильным в культурном и военном отношении конкурентом христианства. Первые европейские исследования по исламу, как продемонстрировали многие историки, представляли собой средневековую полемику, нацеленную на сдерживание угрозы мусульманских орд и вероотступничества. Так или иначе, сочетание страха и враждебности сохранилось и поныне, как в научном, так и во вненаучном интересе к исламу, который рассматривается как принадлежность части мира – Востока, – противопоставленной-в воображении, исторически и географически – Европе и Западу.