Это утверждение совершенно нелепо, поскольку одним из великих достижений современной теории культуры является почти повсеместное признание того, что культуры гибридны и неоднородны, и, как я доказываю в «Культуре и империализме», культуры и цивилизации настолько взаимозависимы и взаимосвязаны, что любое обобщенное или просто схематичное описание очень обедняет их индивидуальность. Разве можно сегодня говорить о «западной цивилизации» иначе, чем о – в большой степени – идеологической фикции, предполагающей ни на чем не основанный перевес горстки ценностей и идей, ни одна из которых не имеет смысла за пределами истории завоеваний, миграции, путешествий и смешения народов? Это все придало западным нациям их нынешнюю смешанную идентичность. В особенности это касается Соединенных Штатов, которые сегодня можно описывать лишь как гигантский палимпсест разных народов и культур, объединенных полной проблем историей завоеваний, истребления и, конечно же, общими культурными и политическими достижениями. Это и было одним из сообщений «Ориентализма»: любая попытка свести культуры и народы к отдельным и определенным типам или сущностям приводит в результате не только к неверным истолкованиям и фальсификациям, но и к тому, что понимание осложняется властью, которая производит различия типа «Восток» и «Запад».

Хантингтон и вместе с ним все теоретики и апологеты торжествующей западной традиции вроде Фрэнсиса Фукуямы продолжают сохранять влияние на общественное мнение. Это так, и тому свидетельство – симптоматичный случай с Полом Джонсоном[1135], некогда левым интеллектуалом, а теперь – ретроградным общественным и политическим полемистом. В номере от 18 апреля 1993 года New York Times Magazine, отнюдь не маргинального издания, Джонсон опубликовал статью, озаглавленную «Колониализм возвращается – как раз вовремя». Основная идея этой статьи состоит в том, что «цивилизованные страны» должны принять на себя обязательства по реколонизации стран третьего мира, «где нарушены самые основные условия цивилизованной жизни», и сделать это посредством системы навязанного попечительства. Его модель – неприкрытое обращение к колониализму XIX столетия: чтобы европейцы могли получать прибыль, им необходимо установить политический строй.

Призыв Джонсона не остался незамеченным для высших американских чиновников, СМИ и, конечно же, для американского внешнеполитического курса, который остается интервенционистским на Среднем Востоке, в Латинской Америке, Восточной Европе и откровенно миссионерским по всему остальному миру, особенно в России и бывших советских республиках. Важно то, что в общественном сознании образовалась еще не исследованная, но серьезная расщелина между старой идеей западной гегемонии (часть которой – система ориентализма), с одной стороны, и более современными идеями, родившимися в угнетаемых и обездоленных сообществах, а также в среде интеллектуалов, ученых и художников, – с другой. Сейчас уже никого не удивляет – кроме разве что пожилых европейцев или американцев, – что угнетенные, подвергшиеся колонизации, порабощению, подавлению, больше не желают молчать и мириться с тем, что их никто не принимает в расчет. Произошла революция в сознании женщин, представителей меньшинств и маргиналов, – настолько сильная, что повлияла на господствующий стиль мышления во всем мире. И хотя у меня, когда я работал над «Ориентализмом» в 1970-е, было об этом некоторое представление, сейчас всё это столь же очевидно, сколь взывает ко вниманию всякого, кто серьезно занимается изучением культуры.