Можно выделить два основных направления: постколониализм и постмодернизм. Использование приставки «пост-» предполагает не столько переход, преодоление, сколько, как показала Элла Шохат[1136] в своей основополагающей статье о постколониализме, «преемственность и разрыв; но акцент делается на новых способах и формах старых колониальных практик, а не на их преодолении»[1137]. Постколониализм и постмодернизм стали связанными дискурсами обсуждений и исследований 1980-х годов, и во многих случаях, как казалось, опирающимися на такие работы, как «Ориентализм». Здесь невозможно затронуть обширные терминологические дебаты, которые сопровождают оба этих слова: некоторые из этих ученых подробно останавливаются на том, следует или не следует в словах использовать дефис. Здесь важно не говорить об отдельных случаях чрезмерного или комичного использования жаргона, а обозначить события и действия, которые с позиции книги, вышедшей в 1978 году, важно отметить в 1994 году.

Большинство заслуживающих внимания работ о новом политическом и экономическом порядке касаются того, что Гарри Магдофф[1138] в своей недавней статье назвал «глобализацией» – системой, с помощью которой немногочисленная финансовая элита распространяет свою власть на весь мир, что ведет к повышению цен на товары и услуги, перераспределению благ от групп с низким доходом (обычно в не-западном мире) в пользу групп с высоким доходом[1139]. Наряду с этим, как отчетливо продемонстрировали Масао Миёши[1140] и Ариф Дирлик[1141], установился новый международный порядок, в котором у государств больше нет границ, труд и доход распределяются только глобальными менеджерами, а колониализм вновь появляется на сцене в форме подчинения Юга Северу[1142]. И Миёши, и Дирлик показывают, что интерес западных ученых к таким вопросам, как «мультикультурализм» и «постколониализм», на деле может быть культурным и интеллектуальным бегством перед лицом новых реалий глобальной власти. «Нам необходим, – говорит Миёши, – четкий политический и экономический подход, а не жесты „педагогической целесообразности“, представленные „либеральным самообманом“, в таких новых областях, как культурология и мультикультурализм».

Но даже если мы всерьез принимаем эти предписания (как это следует сделать), исторический опыт дает серьезные основания для того, чтобы проявлять интерес как к постмодернизму, так и к существенно от него отличному постколониализму. Прежде всего в первом есть место гораздо большему евроцентристскому уклону, а также теоретический и эстетический акцент на всем локальном и случайном, почти невесомая декоративность истории, пастиш и, конечно, консюмеризм. Самые первые постколониалистские исследования были созданы такими выдающимися мыслителями, как Анвар Абдель-Малик, Самир Амин, К. Л. Р. Джеймс, и почти все они были основаны на изучении господства и контроля, которые рассматривались с точки зрения либо полной политической независимости, либо – незавершенного проекта по ее обретению. Хотя постмодернизм в одном из своих самых известных программных заявлений (принадлежащем Жан Франсуа Лиотару[1143]) подчеркивает исчезновение больших нарративов (метанарративов) эмансипации и просвещения, во многих работах первого поколения постколониальных ученых и художников делается совершенно другой акцент: метанарративы всё же сохраняются, даже если их воплощение и реализация в настоящее время временно приостановлены, отсрочены или затруднены. Это решающее различие между злободневными историческими и политическими императивами постколониализма и относительной отстраненностью постмодернизма приводит к совершенно разным подходам и результатам, хотя между ними есть некоторые совпадения (например, в технике «магического реализма»).