Поэтому и неудивительно, что исламский и арабский ориентализм, всегда готовые отрицать свое сотрудничество с государственной властью, до самого последнего времени не были способны произвести внутренний аудит этих, только что описанных мною связей, и что Льюис может выдавать поразительные утверждения – например, будто критика ориентализма «бессмысленна». Неудивительно также и то, что за редким исключением большинство негативных оценок, которые моя работа получила от «специалистов», оказываются, как и критика Льюиса, всего лишь банальным описанием грубого вторжения чужака в их владения. Единственными специалистами (опять же за некоторыми исключениями), которые попытались разобраться с тем, о чем я говорю, – а это не только содержание ориентализма, но и его отношения, принадлежность, политические тенденции, мировоззрение, – были китаеведы, индологи и молодое поколение ученых – специалистов по Ближнему Востоку, восприимчивых к новым веяниям, а также к политической аргументации, связанным с критикой ориентализма. В качестве примера приведу Бенджамина Шварца[1129] из Гарварда, который, воспользовавшись случаем, в 1982 году в своем президентском обращении к Ассоциации азиатских исследований не только согласился с частью моей критики, но также признал и мои аргументы.

Многие представители старшего поколения арабистов и исламистов отреагировали на мою книгу как на оскорбление, что заменило им саморефлексию, при этом большинство из них использовало такие слова, как «пагубный», «позор», «клевета» – как будто критика сама по себе является непозволительным нарушением их священного академического спокойствия. В случае с Льюисом избранная защита – проявление недобросовестности, поскольку именно он в большей мере, чем другие ориенталисты, был страстным политическим борцом против арабов в Конгрессе, в Commentary и много где еще. Именно поэтому надлежащий ответ ему должен включать в себя и рассмотрение политического и социологического аспектов того, что представляет собой его защита «чести» области его исследований, причем достаточно очевидно, что эта защита представляет собой тщательно продуманную смесь идеологических полуправд, призванных ввести в заблуждение читателя неспециалиста.

Короче говоря, отношения между исламским или арабским ориентализмом и современной европейской культурой можно изучать без одновременного составления списков всех когда-либо живших ориенталистов, всех ориенталистских традиций или всего, что ориенталистами было написано, сваливая потом это всё в кучу как прогнивший и бесполезный империализм. Я так никогда не делал. Невежество заявлять, будто ориентализм – это заговор, а «Запад» – это зло: оба этих утверждения входят в число тех глупостей, которые Льюис и один из его эпигонов, иракский публицист Канан Макийа[1130] безрассудно мне приписывали. С другой стороны, лицемерно замалчивать культурный, политический, идеологический и институциональный контекст, в котором люди пишут, думают и говорят о Востоке, будь то ученые или нет. И как я говорил выше, исключительно важно понимать, что причина, по которой «Ориентализму» противятся столь многие мыслящие не-западные люди, в том, что его современный дискурс совершенно справедливо воспринимается как дискурс власти, корни которой уходят в эпоху колониальных завоеваний. Все это недавно стало темой интересного симпозиума «Колониализм и культура»[1131]. В подобном дискурсе, основанном по большей части на допущении, что ислам монолитен и неизменен и потому удобен «экспертам» для удовлетворения внутренних политических интересов, ни мусульмане, ни арабы, ни другие дегуманизированные народы не видят себя человеческими существами, а своих исследователей – всего лишь учеными. Главным образом в дискурсе современного ориентализма (и в аналогичных ему дискурсах, сконструированных для коренного населения Америки и Африки) дегуманизированные народы видят перманентную тенденцию к отрицанию, подавлению и искажению культурного контекста этой системы мышления с целью поддержания видимости ее научной беспристрастности.