Я думаю, было бы неправильно предполагать, что во многих из? из их? лучших постколониальных работ, которые получили такое стремительное распространение с начала 1980-х годов, не уделялось большого внимания местному, региональному и контингентному: уделялось, но мне кажется, что куда интереснее связь их основных принципов с универсальными проблемами, касающимися эмансипации, пересмотра отношения к истории и культуре, широко распространенного использования повторяющихся теоретических моделей и стилей. Ведущим мотивом была последовательная критика евроцентризма и патриархата. В 1980-х годах в кампусах США и Европы студенты и преподаватели усердно трудились над расширением академического подхода к так называемым основным учебным программам, включая в них тексты женщин, неевропейских художников и мыслителей, угнетенных. Это сопровождалось важными изменениями в подходе к изучению территорий, прежде всецело находившихся в руках классических ориенталистов и аналогичных им фигур в других областях. Антропология, политология, литература, социология и в первую очередь история испытали на себе влияние широкомасштабного критического анализа источников, новых теорий и отказа от европоцентристской перспективы. Возможно, самый блестящий труд, связанный с подобной переоценкой ценностей, был проделан не в области исследований Среднего Востока, а в индологии с появлением коллектива Subaltern Studies – группы замечательных ученых и исследователей во главе с Ранаджитом Гухой[1144]. Их целью было не что иное, как революция в историографии, и первейшей задачей – освобождение индийской историографии от господства националистической элиты и признание той роли, которую в истории играли городская беднота и жители сел. Думаю, было бы неправильно считать эту главным образом академическую работу напрямую участвующей в течении «транснационального» неоколониализма. Следует помнить о достижениях этой группы, не забывая при этом о возможных подводных камнях.

Особенно меня интересовало расширение постколониалистского видения на сферу проблем географии. В конце концов, «Ориентализм» – исследование, основанное на переосмыслении того, что в течение веков считалось непреодолимой пропастью, разделяющей Восток и Запад. Моя цель, как я говорил ранее, заключалась не столько в том, чтобы снять это различие – ведь невозможно отрицать конструктивную роль и национальных, и культурных различий в человеческих отношениях, – сколько бросить вызов представлению о том, что подобные различия непременно подразумевают неприятие, раз и навсегда определенный ряд неизменно враждебных сущностей, и что всё знание должно строиться именно на этом. То, к чему я взывал в «Ориентализме», было новым способом понимания разделений и конфликтов, которые из поколения в поколение поддерживали вражду, войны и имперский контроль. А одним из самых интересных результатов постколониальных исследований было новое прочтение канонических культурных текстов не с целью принизить или очернить их, а с тем, чтобы заново пересмотреть некоторые из их положений, уже вне удушающих рамок бинарной диалектики «господин – раб». Похожим был эффект и поразительно изобретательных романов, таких как «Дети полуночи» Рушди, рассказов К. Л. Р. Джеймса, поэзии Эме Сезэра и Дерека Уолкотта, произведений, где смелые поиски новой формы в действительности стали повторным присвоением исторического опыта колониализма, возрожденного и преобразованного в новую эстетику общности и часто трансцендентного пере-формулирования.