Что касалось меня лично, то в этой первой для меня большой экспедиции я определял свое отношение к протокольным процедурам методом проб и ошибок, пока наконец не пришел к формуле, которой старался придерживаться во всех последующих экспедициях. Суть ее заключалась в выполнении трех следующих правил: «Максимум скорости», «Минимум одежды», «Максимум конфиденциальности». Было и еще одно золотое правило, гласившее: «Прежде чем решиться выйти из палатки для совершения протокольных процедур, особенно в плохую погоду, лично УБЕДИСЬ (по возможности не убеждая своих партнеров по палатке), что ты действительно внутренне готов к выполнению протокольных процедур во всем требуемом организмом объеме». Соблюдение этих простых, но весьма эффективных правил позволило мне относить время, потраченное на протокольные процедуры, к категории, скорее, приятного. Правило, гласившее: «Минимум одежды», которое многим поначалу казалось спорным, полностью себя оправдало, особенно в Антарктике, где метели были настолько суровыми, что наличие любой лишней детали на теле, неизбежно затягивая протокольное время, порой приводило к невозможности исполнения протокола без опасения превратиться в ледяную статую.

Однако довольно об официальной части. День был практически копией предыдущего, и нам удалось, пройдя очередные 28 миль, выйти наконец на траверс поселка Упернавик, расположенного на западном побережье Гренландии немного севернее 72-й параллели. Этот злополучный Упернавик давно был для меня некой мифической целью. Разглядывая по вечерам карту Гренландии масштаба 1: 5 000 000, я мысленно уже по меньшей мере раз десять достигал этого Упернавика – одного из последних оплотов цивилизации на нашем пути к северу. И вот он этот день настал, буднично и просто, как и многое другое в нашей жизни, к чему стремишься из последних сил, а достигнув наконец желаемого, уже не чувствуешь того подъема, который вел тебя к заветной цели. Впрочем, это все из серии «Предвкушение события – сильнее него самого».

Возвращаясь некоторым образом к протокольной теме, хочу рассказать о ситуации, возникшей в связи с этим в нашей с Уиллом палатке, и как мне удалось дипломатично ее разрешить. Последние два-три дня, когда я возвращался утром в палатку со своих метеонаблюдений, а это было в 6.05—6.10, первое, на что я натыкался при входе, был наполненный до краев отборной мочой предводителя его ночной сосуд. Возлежавший в мешке предводитель слабым голосом просил меня его опорожнить в снег перед входом в палатку, всем своим видом давая понять, что ему это не с руки, так как вылезать из мешка до того, как я разожгу примус, он явно не хотел. Первый раз я как-то не придал этой просьбе особого значения, но после третьего раза подумал: «С какой стати я буду выносить горшки вполне дееспособного мужика, пусть не говорящего по-русски, а потому уже немного ущербного?!» Ведь у него было вполне достаточно времени, пока я бродил между палатками, нервируя народ ужасающими подробностями о погоде. Я решил положить этому конец, причем оформил свой протест в виде стихотворения под названием «The Ballade about Pee Can» – «Баллада о ночной вазе». Чтобы она была понятнее злостному нарушителю правил советского общежития, я написал ее на его родном языке: