Следует отметить, что жалкий тон протестов Розенберга перед Ламмерсом и Гитлером был преувеличен. Гитлер его не увидит — не видел с ноября 1943 г., — но Розенберг знал, что если это дело довести до сведения Гитлера, то баланс колеблющегося мнения диктатора может быть нарушен в сторону сепаратизма, а не в сторону Власова. Кроме того, у Розенберга была поддержка Кестринга в вермахте, Тауберта в министерстве Геббельса, Бергера и Арльта в собственном учреждении Гиммлера. В этом жутком «Кремле на Принц-Альбрехт-штрассе» Кальтенбруннер уже не мог быть столь заносчив, и в октябре он нанес Розенбергу личный визит в его офис, переехавший в Михельсдорф. Кальтенбруннер выслушал многословные предупреждения Розенберга о возрождающемся русском империализме в высокомерном молчании. Но после встречи Розенберг получил наконец стимул на риск прямой атаки на Гиммлера. Он предложил послать меморандум Гитлеру с жалобой, что СС превысила свои инструкции. Гиммлер испугался и отменил первоначальные приглашения, в то время как Розенбергу, этому живому символу колониальной оккупации, было наконец разрешено послать представителя в Прагу в лице вездесущего Брайтигама.

Вступительное заседание КОНР 14 ноября 1944 г. было хорошо подготовлено. Специальный поезд доставил 500 делегатов из Берлина, из которых 49 были председателями комитетов, в то время как многие были восточными рабочими, которых гестапо вытащило из трудовых лагерей и снабдило комплектом одежды. Этим задавленным жизнью людям, у которых не было никаких гражданских прав, был навязан фиктивный комитет с председателями Горденко и Янушевской. Русские генералы-пропагандисты из Дабендорфа и Кибитцвега были здесь, конечно, представлены полностью, так же как и ведущие члены НТС — те же самые люди, которые совсем недавно мучились в Заксенхаузене по подозрению в переговорах с союзниками. Казаки были представлены генералами Балабиным и Туркулом, и были еще многочисленные комитеты от национальных меньшинств, которые выступали в пользу федерализма под началом Власова, включая, как предполагалось, калмыков. Но комитеты, выступавшие от Прибалтийских республик, Белоруссии, народов Кавказа, делегаций не прислали.

Как документ манифест КОНР интересен только как демонстрация немецкого камуфляжа. В нем приветствовалась германская военная помощь, и он обещал почетный мир с Германией, но в том, что касалось политики, не было никакого упоминания о чем-либо, что пахло бы Гитлером или национал-социализмом. И тем не менее этот документ надо было отправить Гитлеру. «Любопытная вещь, — говорил Шерлок Холмс, — это поведение собаки в ночное время». И Ватсон отвечал, что собака в ночное время ничего не делает. Если бы тут был хотя бы самый отдаленный шанс, что эта безобидная программа будет выполнена КОНР хотя бы на нескольких сотнях квадратных километров Советского Союза, то Гитлер аннулировал бы манифест. Но шансов на выполнение не было, и единственная цель в придании манифесту гласности была в том, чтобы убедить антикоммунистов мира, что Власов не действует по принуждению. По этой причине Власову было разрешено выдвигать идею правительства, которое в западных странах Гитлер осуждал бы как «декадентское, капиталистическое и порожденное средним классом». Гиммлер настоял на преамбуле, в которой содержалась атака на «державы империализма, возглавляемые плутократами (то есть финансовыми магнатами, в основном евреями) Англии и США». Это не изменило того факта, что власовские четырнадцать пунктов — снова символизм 1918 г. — были сознательной попыткой оформить свои демократические верительные грамоты для западных держав. И собака не залаяла.