В трагедии туркестанцев было одно небольшое облегчение. Хейгендорф был более способным командиром и лучшим политиком, чем Паннвиц, который был лишь немногим более чем наездник, любивший искусство верховой езды и церемониальные представления. Он обеспечил своих людей сертификатами, в которых сообщалось, что их владелец — «некомбатант» (лицо, не участвовавшее в военных действиях с оружием в руках, военнослужащий, не принимающий непосредственного участия в бою. — Пер.), и он посоветовал им вовремя найти во что переодеться. Беспомощность в чужой стране и азиатский фатализм определили, однако, судьбу большинства из них. И как солдаты дивизии, предназначенной для борьбы с партизанами, они не снискали себе добрых чувств у итальянцев.

Другие выиграли от приверженности (союзников. — Пер.) букве закона. 1-я украинская дивизия была спасена почти целиком, хотя она была помещена в тот же самый гигантский загон в районе Клагенфурта, что и казачья дивизия. Павел Шандрук убедил британские власти, что его люди — польские подданные из Галиции. На самом деле «галицийская природа» дивизии изменилась со времени вступления в силу новой украинской политики после отступления из Львова. Как минимум половина дивизии была заменена военнопленными и дезертирами, выходцами из Советской Украины (т. е. гражданами СССР. — Пер.). Но все же после некоторого замешательства вся дивизия была интернирована в Римини, и в конце концов украинцы обрели свои новые дома (уехав в различные страны. — Ред.).

Было бы легким, но ошибочным путем рассматривать эти различные варианты обращения в черном и белом цвете, в плоскости «справедливо-несправедливо», как это делается в работах Двингера, Торвальда и Клейста. За свою слабость, проявленную ими в 1941 г., когда эти люди пошли служить немцам, чтобы не лечь в груды умерших от голода и тифа в «дулагах» (концентрационный лагерь. — Пер.), сотни тысяч в 1945 г. столкнулись с перспективой долгих страданий. С другой стороны, тысячи солдат частей омерзительной коллаборационистской полиции избежали выдачи Советскому Союзу просто потому, что они могли заявить, что они галицийцы, латыши или литовцы или эмигранты с дореволюционных времен. Они стали военнопленными западных союзников, затем DP (перемещенными лицами. — Пер.) и, наконец, гражданами иностранных государств, где они и живут сегодня, а их зловещее прошлое зачеркнуто и забыто. Можно даже пофарисействовать над советской практикой требования выдачи масс людей, которые не хотят возвращаться, требования их выдачи для того, чтобы использовать как рабов или подданных без права на гражданство. В стране, которая никогда не была под немецкой оккупацией, невозможно понять менталитет «освобождения», ужасную охоту за жертвами и козлами отпущения, чтобы компенсировать годы крушения надежд и пренебрежения. Надо представить себе солдата Красной армии, который четыре года вел жизнь, которую едва ли назовешь человеческой, будучи оторван от дома, семьи и лишен самых элементарных удобств, встретившего теперь толпы своих соотечественников, которые сражались против него на стороне врага. Он не видел условий, в которых около четырех миллионов русских погибли в немецком плену. (Всего в немецком плену (а также около 500 тыс. безвестно павших на поле боя) погибло (и не вернулось, т. е. включая вышеупомянутые 180 тыс.) 2283,3 тыс. военнослужащих Красной армии. 939,7 тыс. из числа попавших в плен (и пропавших без вести) были в ходе войны вторично призваны в ряды Вооруженных сил СССР. Вернулось из плена, как уже упоминалось, 1836 тыс. Итого 5059 тыс. (из них 500 тыс. не было включено в списки войск — пропали без вести в составе мобилизованных по пути в войска). — Ред.). Но он увидел русских пленных в новом германском обмундировании, откормленных и, по его стандартам, хорошо ухоженных. Разве совсем не «по-европейски» будет, если этот солдат «сорвется» и будут случаи массовых расстрелов? Намного ли лучше обстояли дела с более старыми культурами Запада?