Мы ныне вместо того, чтобы при начале обучения юношей толковать и вперять в них сие полезное наставление, приневоливаем их, отводя от начал своего языка, произносить имена букв наших по-иностранному: а, бэ, вэ, гэ, дэ и прочее… После сего остаётся только нам принять латинские письмена, и тогда, выкинув свои ж, ц, ч, ш, щ, ю, я (в их азбуках недостающие), превратим мы древнейший и богатейший язык свой… в новое скудное наречие». [33, с. 142].
Животворящую силу церковнославянского чувствовал Гоголь. Обращаясь к Языкову (поэту, который, как мы помним, и сам по себе дар Божий современному языку), он писал: «В продолжение говения займись чтением церковных книг. Это чтение покажется тебе трудно и утомительно, примись за него, как рыбак, с карандашом в руке, читай скоро и бегло и останавливайся только там, где поразит тебя величавое, нежданное слово или оборот, записывай и отмечай их себе в материал. Клянусь, это будет дверью на ту великую дорогу, на которую ты выдешь! Лира твоя наберется там неслыханных миру звуков и, может быть, тронет те струны, для которых онаданатебе Богом». [58, с. 24].
Слава Богу, молитва на церковно-славянском звучит уже не только в монастырях, но и в столичных квартирах. И она начинает влиять даже на повседневный язык. А значит — на поведение. Когда малышка, выходящая из храма после службы, говорит: «с миром изыдем, но у меня, папа, паки-паки шнурочек развязался», это не только трогательно и забавно, от этого делается — радостно.
Да и взрослый воцерковившийся человек, чьи мысли плавают в евангельских и святоотеческих текстах, начинает менять свой лексикон. Вместо слова «интрижка» он скажет «блуд». Не хихикнет: «прикольно», а строго скажет: кощунственно. Пустое для русского сознания слово «актёр» заменит на выразительное и корневое «лицедей». Такой человек называет вещи своими именами потому, что это церковно-славянский учит его: зри в корень.
А потом, когда корневые слова вновь укоренят его в традиционной христианской нравственности, он и поступит иначе, чем поступил бы прежде. Получая, например, прилог завязать интрижку (слово лёгкое такое, почти шёлковое, какими-то духами пахнет!), он вдруг понимает, чем кончится принятый помысел. Смердящим блудом. Тяжелой тоской и холодной пустотой на сердце.
Бывает, через церковно-славянский язык Господь уже совершенно очевидно помогает. Когда мой сын поступал в престижный гуманитарный вуз, на собеседовании перед ним поставили икону и спросили: кто изображён на ней?. Предполагалось, что молодой человек, конечно же, не может этого знать; требовалось проявление находчивости. Велико же было изумление комиссии, когда юноша ответил: «— Параскева Пятница». Недоуменно поднятые брови:«— Как ты догадался?».«— На ней же написано»…«- Ты знаешь церковно-славянский?!» (Это прозвучало примерно как: ты знаешь санскрит!). Очередной ответ удивил преподавателей ещё больше: «— Когда по утрам и вечерам читаешь молитвы, поневоле начинаешь понимать»…