Опыт языка гораздо богаче опыта жизни отдельного человека. «Лингвисты, изучающие национальные языковые картины мира, практически всегда сталкиваются с языковой генетической памятью, которая диктует человеку модели поведения, правила отношения к Богу, к жизни, к Родине, к счастью, к богатству. К примеру, счастье осмысливается в исконных значениях языка как своя часть, то есть собственная доля, участь, судьба. И поэтому русское счастье может быть и трудным, и горьким, и со слезами смешанным. А англо-американское счастье — happiness — образовано древним пра-корнем со значением хватать, хапать, хитить. Как видим, у русских и англичан разные представления о счастье в силу разной картины мира, которую диктует язык». [45, с.9].

«В Европе на вопрос как проехать? Вам ответят буквально так: возьмите вон ту дорогу (prenez cette route, take this way) и поезжайте. И этот смысл… торчит там повсюду: вначале нужно схватить и присвоить, а потом уже можно что-то делать». [38-2, с. 52].

Иметь или быть. Отступление.

Западноевропейскую картину мира точно сформулировал Эрих Фромм — в своем труде «Иметь или быть». Да, вопрос стоит именно так: иметь или быть.

«Уже не раз лингвисты обращали внимание на то, что формула владения в русском языке тоже бытийная, и это парадоксальный для других народов, не понятный им наш национальный взгляд на мир. Когда русский человек хочет объяснить чем он владеет, он говорит— «у меня есть», структура языка заставляет его мыслить, что его собственность дана ему свыше, а не завоевана его жадностью и алчностью… Русская грамматическая форма «у меня есть» определяет нашу природную нерасчётливость, наше врождённое воспитание родным языком, нежелание потворствовать даже собственным прихотям». [45, с. 157].