Огонь до сих пор не только функционально важное явление: и  как позитивный фактор в различных технологиях, и как негативный – в стихийных бедствиях. Он по-прежнему является важным символом. Причем не только у огнепоклонников или в каких-то других религиозных сектах, но и во вполне секуляризированных современных обществах, например в виде мемориалов «вечного огня» в  память о погибших воинах.

Огонь остается и одним из любимых зрелищ – и в виде фейерверков и всяких иных «фаер-шоу», и как вполне интимное созерцание костра или пламени камина. Вспомните афоризм: «Есть три вещи, на которые можно смотреть бесконечно: огонь, воду и…» Третьим членом изначально выступало наблюдение за работающими людьми, а потом возникла целая серия вариантов: «паркующаяся блондинка», «глаза любимой» и  т.  д.

Вот таков огонь, овладев которым первобытные люди превратились в людей современных. Огонь изменил, создал человека как новое биологическое существо, отличное от других животных. Огонь, можно сказать, создал, по крайней мере заложил основы нашей цивилизации. Неслучайно во многих мифологиях (китайской, славянской) огонь входит в состав стихий, из которых создан мир: Огонь, Вода, Земля, Дерево, Металл. Предприимчивые люди используют это себе во благо: дают платные советы по организации жилища на основе правил фэн-шуй, в которых эти стихии играют важную роль, а роль Огня и вовсе определяюща.

Напоследок приведу первые строки (два «члена» из семи) длиннющего стихотворения Константина Бальмонта «Гимн огню».

  1

 2

Все-таки без иронии к выспренному Бальмонту относиться трудно…

Опера

Ах, опера!

На всю жизнь запомнилось начало юмористического эссе Юлиана Тувима об оперетте: «Велики и неисчислимы мерзости сценического зрелища, именуемого опереттой. Нищета идиотского шаблона, тошнотворной сентиментальности, дешёвой разнузданности, убийственных шуточек, хамство "безумной роскоши", бездонная чёрная тоска извечных ситуаций, банальность унылых "эффектов"  – весь этот протухший торт, начинённый мелодраматическими сладостями, политый приторными сливками, каким-то кремом с малиновым сиропом, то бишь "мотивчиками", всё это неприличие, сладострастно облизываемое кретинами из партера и мелобандитами с галёрки, весь этот театральный организм, именуемый опереттой, должен быть, наконец, пнут в соответствующее место столь основательно, чтобы всё в нём перевернулось».

Безжалостно как-то… Хотя про «очаровательные недоразумения», присущие оперетте, Тувим пишет заразительно и точно: «Отец не узнаёт дочку, поскольку та в новых перчатках; целующаяся пара не замечает входящего в комнату полка тяжёлой артиллерии и т.  д.».