В первом ряду нашей партии шел Вишневский[381], одетый в красивое новое пальто, которое он получил в Гродно, и Кучевский[382], имеющий на голове белую круглую баранью шапочку. Какой-то бородатый и тучный купец вышел на улицу и с любопытством поглядывал на тянущуюся мимо нашу партию, заметив в первом ряду пленника в белой шапке, крикнул:

«Смотрите, господа! Вот и сукин сын генерал Гарибальди попал в наши руки».

Тот же купец назвал Антона Вишневского польским полковником. Упомянутые два товарища получили больше всего снарядов и были забрызганы грязью с головы до самых ног.

Видя, что происходит в первых рядах нашей партии, я закутался по самые глаза моей бундой[383], втерся незаметно между женщинами, арестантками, москевками, которых было несколько в нашей партии, и только этим способом избежал неприятности, с которой столкнулись мои товарищи.

Это уличное сборище сопровождало нас аж до тюрьмы, и только тогда все успокоились и разошлись по домам, когда перед их носом закрылись тюремные двери […].

2

[…] На другой день, перед самым полуднем, действительно приехал в тюрьму какой-то русский, видно, заслуженный генерал, потому что вся его грудь была увешана разнообразными орденами. Это был статный мужчина, средней полноты, возраста около 60 лет, здоровый и крепкий. Он торопливо вошел в наш каземат с тюремным смотрителем и своим адъютантом, вежливо поздоровался с нами и стал по очереди расспрашивать каждого, как его зовут? Откуда он родом? Чем занимается? и так далее. Со священниками он говорил по-латыни и языком этим владел основательно, с пленниками же — по-русски, тем, кто не понимал русского языка, генерал просил, чтобы я служил переводчиком.

Среди государственных заключенных находился также священник Онуфрий Сырвид[384], шестидесятилетний старик, декан и настоятель Виленской епархии, которому в Вильно побрили половину головы, облачили в арестантскую одежду, заковали ноги в десятифунтовые кандалы и отправили в Сибирь на двенадцать лет каторжных работ.

Генерал, заметив в кругу пленников солидного старца в описанном выше костюме, подошел к нему и спросил:

— А вы кто?

Ксендз Сырвид объяснил, кто он. Генерал глубоко задумался, а через некоторое время, указывая на меня, сказал:

«Вот видите, господа! Это священник и это священник; у одного половина бритой головы, а у другого нет; этот в арестантской одежде, а этот в своей собственной; этот закован в кандалы, а тот нет. Я совсем не понимаю русского закона; если оба священника виновны одинаково, то они должны быть одинаково наказаны».