Однажды мы удивились, что сильный патруль, состоящий из нескольких сотен солдат и жандармов, приблизился ко дворцу, в котором обычно в течение нескольких месяцев мы стояли, и офицер, ведущий отряд, крикнул, чтобы мы разошлись, а тем, что были на балконе, чтобы перестали петь. Но когда никто не захотел слушать, офицер сомкнул пехотную колонну и вытеснил силой. Общество в саду, видя это, принялось бить офицера и военных и угрожать кулаками и палками. Но ничего не помогло, и всех нас оттеснили с площади и приказали разойтись «по камерам» […]. Только через несколько дней мы узнали причину. Московские купцы пришли к губернатору с просьбой запретить заключенным петь, так как они не могут удержать в доме жен и дочерей. Впрочем, видимо, и жандармерия заметила плохое влияние на московское население […].

В конце августа, во второй половине дня, явился дежурный жандармский офицер со списком в руках и начал читать, подзывая только тех, кто был назначен во Владимир, велел быть готовым через час к дороге. Только на площади мы узнали, что нас препровождают в специально для нас обустроенные казармы.

Попрощавшись с остающимися товарищами и даже жандармами и кацапами, державшими лавки, мы вышли из казарм и шли по всей длине Москвы — так как казармы, в которые нас препровождали, располагались на другом конце города, отдаленные от Титовских двумя милями дороги.

Характер города производил впечатление то же, как и при первом знакомстве, те же дома, тот же цвет крыш и так же полно церквей. Мы встречали по пути разнообразный народ и публику, но никогда не встретилась нам ни малейшая неприятность, да, они останавливались, смотрели, многие снимали шапки, приветствуя, многие подавали хлеб, булочки, колбасы, сигареты, а многие также давали деньги […].

2

[…] Встречать нас вышел офицер средних лет, плечистый, с необыкновенно симпатичным лицом, которое украшали прекрасные пышные усы. Он поклонился нам по-военному и сразу же стал извиняться, что не сможет дать нам тех удобств, к которым мы привыкли.

Офицер, который произвел на нас такое положительное впечатление, был смотрителем казарм и звали его Лашковский — как мы потом убедились, наиприятнейший человек. […] Через нашего смотрителя мы регулярно получали письма с родины.

Я получал не только письма, но и деньги, и посылки с разными незаменимыми предметами. Как маленький ребенок, я наслаждался этими мелочами, потому что они напоминали родной край, тоска по которому с каждым днем все усиливалась.

У меня нет слов, чтобы выразить почтение, которым были переполнены наши сердца к этому несравненному «батьке». Он утешал, как лучший друг, он придумывал всевозможные развлечения, чтобы только вырвать нас из апатии, чтобы отвлечь от одной мысли, постоянно бурлящей в нашей голове.