Волостной писарь, уже пожилого возраста, в очках с роговой оправой, посаженных на нос (а этот необычный нос, напоминающий формой и цветом помидор — производил выражение большого сановника), когда с достоинством своего служебного положения рассматривал документы, касающиеся меня и доставленные извозчиком — что-то ворчал под помидором и спрашивал:

— Который Корнелий Антонович Зелёнко?

На что я отвечаю:

— Я.

Потом он обращается к старосте, указывая на меня:

— Этого высокая власть по приказу государя (при этом слове он поклонился) сослала на поселение, и здешняя община должна ему тем временем дать жилье.

Произнеся это, он с серьезностью уселся: он свою службу закончил — остальное принадлежит старосте. Тот же встает и спрашивает хозяев:

— Который из вас возьмет его на квартиру?

Ни один не отзывается — молчание затягивается. Второй раз настойчиво спрашивает. Потом высовывается какой-то немного пьяный, неказистый крестьянин и заявляет, что возьмет меня.

— Итак, он твой, — отзывается староста, — и следи, чтобы не сбежал, а то пойдешь в тюрьму […].

Я иду с этим крестьянином. Под ногами мороз скрипит и щиплет нос и лицо. Из-за тумана ничего не видно; за ним дома принимают фантастические формы. По дороге мой крестьянин спрашивает меня, христиане ли поляки?

— Да, — отвечаю, — а ты тоже?

— Тоже. Тогда запомни, как мы придем в избу, чтобы ты поклонился образам, ибо баба моя набожная, помни об этом — но я тебе говорю по секрету, — когда она зла, хотя и такая набожная, — это настоящий чёрт! Кто знает, может, и выгонит тебя!

Наконец приходим — уже стемнело, когда мы вошли в избу. Пар повалил от двери в избу и заслонил обзор, только когда он рассеялся, я увидел бабу дромедара[391] с уродливым лицом, хмуро, смотрящую на меня. Когда мы закончили креститься, в чем я подражал крестьянину, баба как закричит на него:

— А ты, пьяница, оболтус, сволочь, мать твою, опять приводишь мне бродягу! Убирайтесь с ним, а то я вам обоим головы оторву!

— Но, матушка, подожди, — сладко говорит крестьянин, — это не бродяга, а полячик…

— Это еще хуже, — кричит баба, — потому что они детей едят!

Не помогло уменьшительное представление меня, потому что баба в ярости непрерывно орет: «Вон, вон с ним!» и делает движение, как будто ищет что-то, чтобы воплотить в жизнь свое предзнаменование разбить голову. И я обращаюсь к крестьянину:

— Давай вернемся в канцелярию, я не хочу, чтобы моя голова была разбита!

Крестьянин в беспокойстве не знает, что делать. Будет перед всей волостью скомпрометирован и высмеян, поэтому подходит к бабе и успокаивает ее и что-то шепчет ей; но баба в бешенстве не перестает бранить его, и при этом и мне достается не один комплимент.