Еще большей проблемой, чем низкий уровень образования, оказалась проблема духовно-нравственного воспитания солдат. С особой силой она проявилась во время русско-японской войны: «в мирное время мы, — отмечал в 1906 г. ген. Е. Мартынов, — не только не развивали в нашем солдате чувство собственного достоинства, но, наоборот, систематически его подавляли. Правда, в уставе говорилось, что «звание солдата высоко и почетно». Однако на практике солдат видел, что с поступлением на службу его зачисляли как бы в низшую породу людей… Опасаясь уронить престиж власти, наш режим все время старается воздвигнуть какую-то китайскую стену между офицером и солдатом, наивно думая, что в этом-то и заключается дисциплина»[1323].

Лишь после сокрушительного поражения в русско-японской войне, «только в период военных реформ 1905–1912 гг., — отмечает исследователь этого вопроса В. Изонов, — резко возросла ответственность младших офицеров, и они были непосредственно включены в процесс обучения и воспитания своих подчиненных. Теперь младшие офицеры в подразделениях непосредственно занимались обучением рядовых и унтер-офицеров»[1324].

Однако «духовно-нравственное воспитание (солдат), — отмечал Деникин, — внедрялось… с превеликим трудом. Несмотря на указания свыше, в казарменной жизни этот вопрос занимал совершенно второстепенное место, трудно поддаваясь начальническому учету и заслоняясь всецело заботами и требованиями чисто материального, прикладного порядка… Командовавшие частями знают, как трудно бывало разрешение вопроса даже об исправном посещении церкви; и как иногда трудно было заставить офицеров ходить «для примера» в свою полковую церковь… Я думаю, что в лучшем случае солдат оставлял казарму с тою же верою и суевериями, которые приносил из дому»[1325].

Критический характер та «трещина между солдатами и офицерами», о которой писал Деникин[1326], приобрела с началом Первой мировой войны, во время которой «наследственное недоверие между офицерами и рядовыми постоянно росло. Старые обиды, — отмечала американская журналистка Б. Битти, — не были забыты и, как всегда за них поплатилось много невиновных…»[1327].

Война привела к радикализации этих настроений. ««Плебейская» жестокость взрыва (1917 г.), — отмечает историк А. Грациози, — может объясняться предварительной маргинализацией этих людей»[1328]. «Одну из причин крайне кровавого характера революционной борьбы… (Каутский) видит в (Первой мировой) войне, в ее ожесточающем влиянии на нравы. Совершенно неоспоримо», — подтверждал Троцкий[1329].