Последней каплей стали лишения, которые в наиболее критичной форме и в армии, и в тылу выразились в неуклонно наступающем голоде. О ситуации с продовольствием накануне февральской революции свидетельствовал лидер кадетов Милюков: «никогда еще не было столько ругани, драм и скандалов, как в настоящее время… Если население еще не устраивает голодные бунты, то это еще не означает, что оно их не устроит в самом ближайшем будущем. Озлобление растет, и конца его росту не видать»[1345]. Голодный бунт сметет монархию и явится, предупреждал 25 января 1917 г. начальник отделения по охранению общественной безопасности и порядка в г. Петрограде ген. Глобачев, «первым и последним этапом по пути к началу бессмысленных и беспощадных эксцессов…»[1346].

* * * * *

Уже само начало февральской революции 1917 г. было другим, чем в 1905 г. «Атмосфера революции была создана не столько пониманием материальных и экономических классовых интересов, — отмечал лидер эсеров Чернов, — сколько иррациональным ощущением, что дальше так жить нельзя. Революция казалась массам карающей рукой беспристрастного языческого божества мести и справедливости, метнувшей гром и молнию в головы земных врагов человечества; теперь это божество поведет униженных и оскорбленных в рай, а угнетателей и насильников отправит в геенну огненную»[1347].

Царь еще не успел отречься от престола, а «бесконечная, неисчерпаемая струя человеческого водопровода (уже) бросала в Думу все новые и новые лица…», передавал свои ощущения Шульгин, «что может быть ужаснее, страшнее, отвратительнее толпы? Из всех зверей она — зверь самый низкий и ужасный, ибо для глаза имеет тысячу человеческих голов, а на самом деле одно косматое, звериное сердце, жаждущее крови…»[1348].

В первый же день буржуазно-демократической революции в полку, вставшем на охрану Государственной думы, вспоминал ее председатель Родзянко, «к вечеру все офицеры были арестованы, и подверглись всевозможным издевательствам… обезумевшие и вооруженные до зубов солдаты, обезоружили офицеров, хватали и тащили их для немедленной расправы во двор казармы»[1349]. «Строевых офицеров особенно в старших чинах, арестовывали на улицах и избивали…, — подтверждал ген. Глобачев, — В эти дни по городу бродили неизвестные никому группы лиц, производившие чуть ли не повальные обыски, сопровождаемые насилием, грабежом и убийством, под видом якобы розыска контрреволюционеров… Подвергались полному разгрому не только правительственные учреждения, но сплошь рядом и частные дома и квартиры… Все это Керенский называл в то время «гневом народным»»[1350].