В деревнях, с началом февральской революции, крестьяне возобновили захваты земли. Двойственная политика Временного правительства привела к тому, что с августа они перешли к методам, характерным для крестьянской войны: вооруженным захватам, разгромам, поджогам, террору. «Обстановка в деревне настолько накалилась, что достаточно было небольшой случайности, чтобы вспыхнул большой «пожар»»[1358]. В качестве этой случайности, зачастую выступала посылка солдат в деревню, для усмирения крестьян, которая приводила к прямо противоположному результату. Об этом прокурор Московской судебной палаты А. Стааль 3 октября сообщал командующему Московским военным округом: солдаты в большинстве случаев «являются горючим материалом, способным только слиться с бунтующими массами и тем еще более разжечь пагубное настроение их»[1359] Действительно, при поддержке солдат, с помещиками крестьяне уже больше не церемонились, как в 1905 г., а в случае сопротивления беспощадно линчевали их[1360].

С еще большей силой эти настроения проявлялись в армии, где, как отмечает Кенез, «старая ненависть слуг к господам, крестьян к помещикам вылилась на офицерство. Ни Советы, ни Временное правительство не агитировали солдат против командования, ненависть не нуждалась в этом. С первых дней революции солдаты не повиновались, а иногда убивали своих офицеров, таких случаев становилось все больше и больше. Солдаты — крестьяне в форме видели в своих начальниках уменьшенные копии эксплуататоров, сторонников ужасной войны, препятствие революции, которая должна принести избавление от страданий. Офицеров воспринимали, как контрреволюционеров даже до того, как они стали отрицать цели и задачи революции»[1361].

Офицеры олицетворяли собой ту силу или, говоря словами Витте, тот «престиж силы»[1362], на которой держалось все здание российской империи, и вместе с тем вековое порабощение крестьянства, сохранение его в нищете и невежестве. «Не революция, а самодержавие, страшно боясь потерять свою единственную опору — армию, — пояснял Керенский, — превратило ее в полицейскую организацию…»[1363]. Наиболее ярко и отчетливо для крестьян эта сила проявилась при подавлении армией революции 1905 г. Как только, военной разрухой, этот «престиж силы» оказался поколеблен, крестьяне, одетые в солдатские шинели, решили, что настал их час освобождения и мести. ««Взбунтовавшиеся рабы» 1917 г., — пояснял их напор Керсновский, — были внуками рабов, слишком долго терпевших!»[1364]

Характер этого бунта наглядно демонстрировал провал попытки летнего наступления. Донесения с фронта гласили: «Дивизии 11-й и частью 7-й армии бежали под давлением в 5 раз слабейшего противника, отказываясь прикрывать свою артиллерию, сдаваясь в плен ротами и полками, оказывая полное неповиновение офицерам. Зарегистрированы случаи самосудов над офицерами и самоубийств офицеров, дошедших до полного отчаяния… Озверелые банды дезертиров грабят в тылу деревни и местечки, избивая жителей и насилуя женщин»[1365]. «С фронта бежали тысячами, грабя и насилуя в тылу»[1366]. «И все пошло прахом»[1367]. «Донесения начальников и комиссаров, — вспоминал ген. Верценский, — были переполнены фактами позорного бегства революционных войск и их возмутительных зверств по отношению мирного населения. Вся печать пестрела подробностями озверения армии…»[1368].