Основное противоречие между красными и белыми, для крестьян было даже не в земле, которую им дали первые, и в которой им отказали вторые, а в той сословной пропасти, которая разделяла высшие и низшие слои общества. Значение этого фактора подчеркивал Витте, который «уже не в первый раз за последние годы — выразил убеждение, что страна не успокоится, пока не будет ликвидировано особое сословное положение крестьян»[1479]. Этот факт наглядно отражал приговор схода крестьян дер. Пертово Владимирской губ., направленный во Всероссийский крестьянский союз (5 декабря 1905 г.): «Мы хотим прав равных с богатыми и знатными. Мы все дети одного Бога и сословных различий никаких не должно быть. Место каждого из нас в ряду всех и голос беднейшего из нас должен иметь такое же значение, как голос самого богатого и знатного»[1480].

Значение социального фактора передавали размышления Де Токвиля (1835 г.) о будущем Америки: «или белая и черная расы когда-либо будут жить в какой-либо стране на равных основаниях. Или, если расы останутся расплывчатыми и равенство не будет достигнуто, то их противостояние закончится истреблением одной из этих двух рас». Либо «черные и белые либо полностью разделяются, — приходил к выводу Токвиль, — либо полностью смешиваются»[1481].

Значение социального фактора передавали размышления Де Токвиля (1835 г.) о будущем Америки: «или белая и черная расы когда-либо будут жить в какой-либо стране на равных основаниях. Или, если расы останутся расплывчатыми и равенство не будет достигнуто, то их противостояние закончится истреблением одной из этих двух рас». Либо «черные и белые либо полностью разделяются, — приходил к выводу Токвиль, — либо полностью смешиваются»[1481].

«Белое» движение не только не сделало ни одной попытки для преодоления этой сословный пропасти, отделявшей ее от «черного» люда, но наоборот всеми своими силами стремилось вернуть его в прежнее социально сегрегированное состояние: «загнать чернь в стойла»[1482]. Большевики наоборот выступали, как органическая часть низшего сословия, открывая ему свет в будущее.

«Теперь понятно, — писал уже из эмиграции представитель прежней аристократической среды А. Бобрищев-Пушкин, — отчего, вопреки утверждениям эмигрировавших публицистов, народ, часто резко критикуя Советскую Власть, проявляя свое недовольство ею, все же смотрит на нее как на свою, родную и смел всех шедших на нее походом… Советская же власть для народа — своя, понятная, даже при ее ошибках, эксцессах, произволе, притеснениях. Пусть плохая, но своя. Народ здесь отличает самый институт Советской власти от дурных ее представителей… Его недовольство, местные восстания, все его свары с Советской властью — семейное дело… никого другого на смену Советской власти народ в Россию не пустит…»[1483].