При оценке сокращения населения Петербурга и Москвы, во время гражданской войны следует учитывать, что в 1900-х гг. 2/3 их населения не являлись местными уроженцами[2116]. С наступлением голода они большей частью вернулись в свои деревни.
При оценке сокращения населения Петербурга и Москвы, во время гражданской войны следует учитывать, что в 1900-х гг. 2/3 их населения не являлись местными уроженцами[2116]. С наступлением голода они большей частью вернулись в свои деревни.
Голод 1921–1922 гг. представлял собой концентрированное выражение этой закономерности и, как следствие, демонстрировал ее с наибольшей отчетливостью. Особенно потрясала «панорама ужаса, — которая, по словам его исследователя В. Полякова, — сопровождала голодающее Поволжье, когда смертность населения в отдельных селах и деревнях доходила до 95 %, люди вымирали целыми семьями. Вся территория была охвачена холерными и другими эпидемиями. Везде происходили самоубийства вплоть до суицида целых семей. Не менее чем в половине населенных пунктов были зарегистрированы случаи людоедства и трупоедства. На этой почве открыто проявилось, переходя в повстанческое движение, враждебность крестьян советской власти и коммунистам»[2117].
«Бесполезно пытаться в нескольких строках изобразить весь ужас бедствия, — писал очевидец из Самары, — да и не найдешь таких слов, которые способны были бы его выразить. Надо видеть своими глазами этих скелетов-людей, скелетов-детей, с землистыми, часто опухшими лицами, с горящими огнем голода глазами…»[2118]. «Башкиры сжигают себя и свои семьи, — писал летом 1921 г. Горький, — Всюду разводят холеру и дизентерию… Жнут несозревший хлеб, мелют его вместе с колосом и соломой и это мелево едят. Вываривают старую кожу, пьют бульон, делают студень из копыт… Дети — дети мрут тысячами…»2[2119].
«Моя нервная система, привыкшая ко многим ужасам в годы революции, не выдержала зрелища настоящего голода миллионов людей…, — вспоминал П. Сорокин, побывавший в деревнях Самарской и Саратовской губерний в конце 1921 г., — Я уже видел лица умирающих от голода в городах, но такие живые скелеты, как эти… мне еще не встречались»[2120].
«В богатых степных уездах Самарской губернии, изобиловавших хлебом и мясом, творятся кошмары, наблюдается небывалое явление…, сообщала 27 января 1922 г. газета «Правда», — Доведенные голодом до отчаяния и безумства…, люди тайком пожирают собственных умерших детей». Председатель правительства Калинин, лично посещавший голодающие районы, подтверждал «убийство родителями своих детей, как с целью избавить последних от мук голода, так и с целью попитаться их мясом»[2121]. «Случаи каннибализма», по словам сотрудника Помгола, редактора бюллетеня «Помощь» М. Осоргина, представляли собой уже «обыденное явление… Ели преимущественно родных, в порядке умирания, кормя детей постарше, но не жалея грудных младенцев, жизни еще не знавших, хотя в них проку было мало. Ели по отдельности, не за общим столом, и разговоров об этом не было»[2122].