Состояние страны к зиме 1916/1917 гг., наглядно передавал министр внутренних дел А. Протопопов, в своих показаниях следственной комиссии Временного Правительства: «Финансы расстроены, товарообмен нарушен, производительность страны — на громадную убыль…, пути сообщения — в полном расстройстве…, двоевластие (Ставка и министерство) на железных дорогах привело к ужасающим беспорядкам… Наборы обезлюдили деревню, остановили землеобрабатывающую промышленность, ощутился громадный недостаток рабочей силы… Общий урожай в России превышал потребность войска и населения; между тем система запрета вывозов — сложная, многоэтажная, — реквизиции, коими злоупотребляли, и расстройство вывоза создали местами голод, дороговизну товаров и общее недовольство…

Многим казалось, что только деревня богата; но товара в деревню не шло, и деревня своего хлеба не выпускала… Города голодали, торговля была задавлена, постоянно под страхом реквизиций. Единственного пути к установлению цен — конкуренции — не существовало… Товара было мало, цены росли, развилась продажа «из-под полы», получилось «мародерство», не как коренная болезнь, а как проявление недостатка производства и товарообмена… Армия устала, недостатки всего понизили ее дух, а это не ведет к победе. Упорядочить дело было некому.

Всюду было будто бы начальство, которое распоряжалось, и этого начальства было много. Но направляющей воли, плана, системы не было и не могло быть при общей розни среди исполнительной власти и при отсутствии законодательной работы и действительного контроля над работой министров. Верховная власть… была в плену у дурных влияний и дурных сил. Движения она не давала. Совет министров имел обветшавших председателей, которые не могли дать направления работам Совета… Работу захватали общественные организации: они стали «за (то есть вместо. — П. М.) власть», но полного труда, облеченного законом в форму, они дать не могли»[2151].

Революционный путь разрешения вопроса о власти, во время войны, грозил погрузить страну в пучину хаоса и анархии. Эту опасность полностью осознавали сами будущие творцы февральского переворота: «В конце января месяца мне, — вспоминал один из лидеров эсеров В. Станкевич, — пришлось в очень интимном кружке встретиться с Керенским. Речь шла о возможностях дворцового переворота. К возможностям народного выступления все относились определенно отрицательно, боясь, что раз вызванное, народное массовое движение может попасть в крайне левое русло, и это создаст чрезвычайные трудности в ведении войны. Даже вопрос о переходе к конституционному режиму вызывал серьезные опасения и убеждение, что новой власти нельзя будет обойтись без суровых мер для поддержания порядка и недопущения пораженческой пропаганды»[2152].