Кризис власти наглядно обнажился с началом войны и выразился, прежде всего, в неспособности России осуществить необходимую мобилизацию экономики и промышленности, что привело к нарастающему развалу тыла. «Сейчас, — писал уже 23 августа 1915 г. лидер октябристов Гучков, — положение в России тяжелое, однако поправимое при условии, чтобы инициатива была
К 1916 г. кризис власти стал настолько очевиден, что начал беспокоить даже союзников: в мае 1916 г., на вопрос Председателя Государственной Думы Родзянко: «Скажите…, что Вам недостает в России», представитель французского Правительства министр А. Тома отвечал: «Нам недостает сильной центральной Русской власти, так как… Россия должна быть морально очень крепкой, чтобы переносить в критические минуты, которые мы сейчас переживаем, то состояние тихой анархии, которое царит в Вашей стране и прямо бросается в глаза»[2145]. «Мы, — писал в том же году британский историк Саролеа, — все еще ждем появления одного великого русского государственного деятеля»[2146].
«Полный развал государственной власти и экономической жизни страны», который наиболее ярко проявлялся в нарастающих трудностях «в деле боевого снабжения армии», привел в июне 1916 г. начальника ГАУ ген. А. Маниковского к выводу, что ситуацию могло исправить только «восстановление в тылу «единой твердой власти»»[2147].
«Мысль о диктатуре навязывалась сама собой. Вопрос этот был поставлен в Ставке начальником штаба генералом Алексеевым, который считал необходимым сосредоточить эти три ведомства в одном лице — «диктатора», который бы соединял гражданскую власть с военной. Диктатором должен был быть военный. Этот вопрос обсуждался на заседании Совета министров, в Ставке 27 и 28 июня 1916 г.»[2148] И «спустя месяц, в июле секретным приказом Штюрмер был назначен диктатором со всеми полномочиями»[2149].
Однако Б. Штюрмер оказался бессилен организовать власть. И в январе 1917 г. у ген. Маниковского вырывался вопль отчаяния: «Условия работы боевых припасов все ухудшаются: заводы не получают металла, руды, угля, нефти; рабочие — продовольствия и одежды… Общее настроение здесь — задавленное, гнусное. А сильной власти — все нет, как нет!»[2150]
Состояние страны к зиме 1916/1917 гг., наглядно передавал министр внутренних дел А. Протопопов, в своих показаниях следственной комиссии Временного Правительства: «Финансы расстроены, товарообмен нарушен, производительность страны — на громадную убыль…, пути сообщения — в полном расстройстве…, двоевластие (Ставка и министерство) на железных дорогах привело к ужасающим беспорядкам… Наборы обезлюдили деревню, остановили землеобрабатывающую промышленность, ощутился громадный недостаток рабочей силы… Общий урожай в России превышал потребность войска и населения; между тем система запрета вывозов — сложная, многоэтажная, — реквизиции, коими злоупотребляли, и расстройство вывоза создали местами голод, дороговизну товаров и общее недовольство… Многим казалось, что только деревня богата; но товара в деревню не шло, и деревня своего хлеба не выпускала… Города голодали, торговля была задавлена, постоянно под страхом реквизиций. Единственного пути к установлению цен — конкуренции — не существовало… Товара было мало, цены росли, развилась продажа «из-под полы», получилось «мародерство», не как коренная болезнь, а как проявление недостатка производства и товарообмена… Армия устала, недостатки всего понизили ее дух, а это не ведет к победе. Упорядочить дело было некому. Всюду было будто бы начальство, которое распоряжалось, и этого начальства было много. Но направляющей воли, плана, системы не было и не могло быть при общей розни среди исполнительной власти и при отсутствии законодательной работы и действительного контроля над работой министров. Верховная власть… была в плену у дурных влияний и дурных сил. Движения она не давала. Совет министров имел обветшавших председателей, которые не могли дать направления работам Совета… Работу захватали общественные организации: они стали «за (то есть вместо. — П. М.) власть», но полного труда, облеченного законом в форму, они дать не могли»[2151].