«Английские войска были приглашены правительством Северной Области…, их просят не уходить…, и просит об этом и население, и армия, и правительство, и в то же время к ним, — отмечал Б. Соколов, — несомненно, полускрытое, а порою и явно враждебное отношение, начиная с командиров отдельных частей, и кончая крестьянами окрестных деревень»[2678].

Уже в мае 1919 г. вспыхнули серьезные волнения во фронтовых частях, сначала в 3-м полку в Тулгасе, затем в 8-м полку в Пите. О том, какое впечатление подобные события произвели на «союзников», говорят воспоминания Айронсайда: «7 июля было печальным днем. Дайеровский батальон Славяно-британского легиона, на который мы возлагали такие надежды, неожиданно взбунтовался. Для меня это стало большим потрясением, ведь наш эксперимент провалился… Опасность мятежей в русских частях значительно возросла»[2679]. Прошло несколько дней и волнения начались в 4-й полку, при подавлении было расстреляно 11 человек… 20 июля вспыхнуло восстание в 5-м полку, восставшие сдали позиции большевикам, «5-й полк, — по словам ген. Марушевского, — перестал существовать». Онежский фронт рухнул. На следующий день, 22 июля, восстал 6-й полк на железнодорожном фронте[2680].

«На некоторое время с трудностями удалось справиться, но я чувствовал, — писал Айронсайд, — что дело идет к всеобщему мятежу. Сообщать об этих непрерывных мятежах в военное министерство было весьма непростым делом. Для чиновников эти сообщения могли стать свидетельствами начала крушения архангельских войск в целом»[2681]. Так оно и было, замечал Черчилль: «В дружественной до тех пор русской армии вспыхнул бунт, не замедливший принять грозные формы»[2682].

«Говорят, что вероломство такого рода свойственно русским, но в данном случае оно объясняется очень просто, — приходил к выводу Черчилль, — с момента, когда мы оказались вынужденными в силу давления парламентского и политического характера отозвать войска, каждый дружественный нам русский знал, что он сражался под угрозой смерти и что для того, чтобы обеспечить себе помилование, ему надо было войти в соглашение со своими будущими властелинами за счет уезжающих союзников…». «С этих пор, — заключал Черчилль, — на все эти местные войска, численностью от 25 до 30 тыс. человек, которые организовали союзники, не только нельзя уже было полагаться, но они представляли, безусловно, очень большую опасность»[2683].

Командовавший Северной армией ген. Марушевский, в свою очередь, находил «главную причину разложения»[2684] в резком сокращении удельного количества офицеров в войсках: «Необходимо иметь в виду, — писал он, — что если рота в нормальной армии нуждается в 3–5 офицерах, то в гражданской войне число офицеров должно быть увеличено в два-три раза. Так я и поступал в первые месяцы работы, но к весне положение осложнилось тем, что на фронте было уже около десяти полков, а в офицерах был некомплект даже по старому штатному составу»[2685].