Провал всех попыток мобилизации промышленности привел ко все более углубляющемуся развалу экономики: «среди владельцев заводов, — сообщала 3 сентябре 1917 г. «Торгово-промышленная газета», — наблюдается значительная потеря интереса к делу из-за трудностей с обеспечением сырьем, топливом и материалами, необходимыми для работы. Все это прокладывает путь к скорому закрытию заводов»[2514]. Для рабочих закрытие заводов было равносильно смертному приговору, поскольку все они вместе с семьями оказывались на улице без средств к существованию.

Рабочие попали во все сжимающиеся экономические тиски, где с одной стороны их давила угроза потери работы, с другой стремительно теряющая свою реальную стоимость зарплата. Борьба за работу и зарплату превращалась для них в борьбу за выживание. Это вело к крайней ожесточенности борьбы с работодателями, которая принимала все более радикальные формы: 20 сентября Временное правительство получило телеграмму из Харькова: «Часть рабочих фабрики «Дженерал электрик компани»… арестовала всех членов высшего руководства и потребовала согласиться на повышение заработной платы… рабочие фабрики Герлаха и Пульста последовали примеру товарищей и арестовали свою администрацию на двенадцать часов. Сегодня, 20 сентября, арестовали администрацию Харьковского паровозного завода…[2515]. Такие телеграммы начали приходить регулярно, вспоминал Чернов: «Самыми тревожными были телеграммы из Донбасса; владельцы донецких шахт жаловались: «Шахтеры совсем обезумели»[2516].

«Теперь два непримиримых лагеря стояли лицом к лицу, и буфера между ними больше не было, — отмечал Чернов, — Один лагерь говорил: никакого ограничения прав владельца, никакого вмешательства правительства в отношения нанимателя и нанимаемого и «никаких советов и комитетов». Другая точка зрения была лучше всего сформулирована в выступлении делегата от Путиловского завода, который поднялся на трибуну Петроградского совета с винтовкой в руке и крикнул: «Сколько мы, рабочие, еще будем терпеть это правительство? Вы собрались здесь, чтобы болтать и соглашаться с буржуазией. Если так, то знайте, что рабочие больше терпеть не намерены. Нас на Путиловском заводе тридцать тысяч, и мы знаем, что нужно делать. Долой буржуазию!»[2517]

Но буржуазия на уступки не шла, она верила, «что даже временный переход власти к большевикам ничего не изменит: при большевиках демократия обанкротится еще быстрее, «костлявая рука голода» покончит с рабочими и заставит их вернуться на фабрики, опустив голову (Из выступления П. Рябушинского[2518]). Как жестоко они просчитались! — восклицал Чернов, — В рабочих созрела мрачная внутренняя решимость вытерпеть любые трудности и голод, лишь бы прогнать своих хозяев, один вид которых вызывал у них злобу… Это был странный героизм отчаяния. Отчаяние плохой советчик, но сопротивляться ему невозможно, потому что оно плодит фанатиков»[2519].