Очень тяжело было идти в тот первый длинный переход ещё и потому, что по всему пути нас сопровождали ягодные плантации. Один короткий привал не помог утолить аппетит (всё же это не надоевший горох, первая ягода сезона, до Москвы такая вкуснятина ещё не добралась!). И мои юные спутники, несмотря на мои окрики, часто наклонялись, на ходу срывая спелые плоды, сбивали темп. Так что наш ход был рваным, изнуряющим.
Ночлег устроили неподалёку от села Песочное.
Из дневника:
«С земляникой мы напрасно прощались: здесь её в изобилии. Купили в деревне молока и сготовили ужин. Одолевают комары, страшно лезть в палатку».
Следующий день оказался ещё более сложным. Дневник повествует:
«Сидим на берегу Клязьмы, страшно усталые и сытые. Уже довольно поздно. Ну, был денёк! Вышли со стоянки у Песочного мы поздно – часов в 11. Жара – не меньше 300, а тут ещё первые 5–6 км по полю. Пришли в деревню и сразу – к колодцу, обливаться. Вроде бы, легче стало, да и дорога пошла лесом. Но после двух переходов вымотались и сделали привал в сосновом лесу, где была масса черники. Мы мирно паслись, когда услышали крик Юры Федосеева: “Гадюка!”. Он увидел змею, гревшуюся на солнце. Напуганная воплем, она куда-то уползла. Судя по рассказам Юры, сей гад лесной был не меньше анаконды. Просидев в черничнике часа два, со скрипом двинулись дальше. Привал оказал на нас разлагающее действие: разморило жарой, ощущение разбитости усилилось. Дошли до посёлка Второво, сделали ещё привал. У многих стёрты ноги. Идти ещё километров 7, а сил нет. Но до Клязьмы дойти-то надо! У железной дороги, которую мы пересекли, встретили цыганский табор. Взобрались на холм и километрах в 4-х увидели Клязьму. Наконец, наша группа, напоминавшая группу заключённых из концлагеря без конвоя, подошла к Клязьме».