Вот такая клякса заключила моё последнее дальнее путешествие со школьниками…
Однако горькую пилюлю этого происшествия перекрыл неожиданный подарок от этой моей последней в школе тургруппы. Это была магнитофонная запись их встречи в домашней обстановке. Поездка на них произвела такое сильное впечатление, что им захотелось встретиться и обменяться воспоминаниями. Более всего, как я понял, им врезались в память даже не виды Ленинграда и его окрестностей, не природные особенности региона, а трудности перехода, преодоление, когда иссякали силы и когда проявилась взаимная поддержка. Они выплёскивали накопившиеся эмоции бессистемно, вспоминая самые яркие, приятные и неприятные эпизоды. Опустошив себя, напевали песни, просто молчали… К сожалению, очень дорогой для меня подарок так и остался на магнитной ленте, не был оцифрован, и воспроизвести эту встречу, это признание в дружбе, в полезности таких путешествий уже стало невозможно. Не выдержал испытание временем материал магнитофонной ленты, а в памяти это сохранилось. По крайней мере, у меня…
Директор школы в двадцать восемь лет? Судьба и райком избавили…
Директор школы в двадцать восемь лет? Судьба и райком избавили…
Уходившая на пенсию директор и коллектив школы выдвинули меня в директоры. Я к этому не стремился, не выказывал никаких желаний. И посчитал этот вариант несерьёзным, а потому и не очень беспокоился по поводу исхода этого предложения: будь, что будет. Но райком компартии (тогда во всех сферах решающее слово оставалось за партийными органами) отказал. Под предлогом, что у меня нет педагогического образования (ещё не было даже высшего!).
И правильно сделал! Запоздалое от меня спасибо!
Лет через пятнадцать после ухода из школы мы с женой, поехали в автобусную экскурсию по цветаевским местам в Москве. Экскурсоводом (вот так встреча!) оказалась одна из моих школьниц-туристок Людмила Злобина (по крайней мере, такова была её девичья фамилия). После экскурсии мы поговорили. Она, в частности, сказала мне: «Не знаю, что приобрела журналистика, но школа потеряла – это точно».
Что приобрела журналистика – пусть судят читатели тех изданий, где я работал, а вот школа не много потеряла. Да, я был не обычным советским учителем. Не столько надзирателем за нравственностью и успеваемостью учеников, сколько их другом. Может быть, в силу своей близости в возрасте: я был старше одиннадцатиклассников всего на шесть лет! Но, пожалуй, больше по ментальности. И дело не только в пристрастии к туризму.
Я уже говорил, что они со мной делились популярными в то время среди молодёжи книгами авторов, которых не очень-то одобряла власть, записями модной, полузапрещённой музыки, песен. Мы же не пели в походах «Взвейтесь кострами…». Предпочитали Визбора, Городницкого, Кима, Окуджаву, Галича… Они приносили мне ещё не разрешённые для публикации произведения Солженицына («Собачье сердце» и «Зойкина квартира»)… Они мне доверяли, были уверены, что я для них свой, не выдам, не пожалуюсь в комсомол, в партбюро или директору.