У многогранного учёного был ещё и дар литературный. Он писал рассказы, повести, стихотворения. В томительном одиночном заключении начал «Повести моей жизни», высоко оцененные Львом Толстым.

Удивительный человек! С началом первой мировой войны шестидесятилетним отправляется в действующую армию, где оказывает первую помощь и выносит с поля боя раненых. Ослабленные тюремными болезнями лёгкие поражает жестокая пневмония. Он возвращается в родной Борок, излечивается и предпринимает длительную лекционную поездку по Сибири и Дальнему Востоку. Его встречают как героя.

Мне все время хотелось написать о неоцененном по-настоящему его вкладе в отечественную космонавтику. С 1918 года и до конца жизни он директор Естественнонаучного института им. П.Ф. Лесгафта и заведующий астрономическим отделением института, где создал обсерваторию. Именно здесь членами руководимого им Русского общества любителей мироведения началась разработка проблем освоения космоса. Морозов принял в них участие, предложив высотный герметический авиационный костюм – прообраз современного космического скафандра.

Чего стоят только его астрономические и космические исследования! И не только. Морозов с К.Э. Циолковским обменивались письмами и книгами. В голодном 1919-ом, по инициативе шлиссельбургского узника, бедному калужскому учителю установили двойной совнаркомовский продовольственный паёк и пожизненную пенсию, благодаря которым великий самоучка смог продолжить свои исследования.

После революции Н.А. Морозов передал государству наследное отцовское имение, но, по рекомендации В.И. Ленина, правительство вернуло ему Борок в пожизненное пользование, принимая во внимание «заслуги перед революцией и наукой».

В 1932 году его избирают почётным членом Академии наук СССР… Казалось бы, всё, куда дальше, чего больше? Но вы только представьте: в 85 лет он проходит снайперские курсы и через три года на Волховском фронте участвует в боях Великой Отечественной войны.

Еще один примечательный штрих. Он прожил сорок шесть лет в девятнадцатом веке и столько же – в двадцатом. «И всё ж не умер тот, чей отзвук есть в других,/ Кто в этом мире жил не только жизнью личной…», – писал он, и с тем нельзя не согласиться. Конечно, я попросил показать камеру, где сидел Николай Александрович. В ответ услышал, что в программе посещение камеры Александра Ульянова, того самого, что, по словам брата Владимира, «пошел не тем путем»…

Да и ладно, в принципе, все одиночки здесь одинаковы. Идем гулким длинным коридором. Тёмные стены. Ровная череда дверей с массивными запорами. Возле дверей камер на стенах таблички с фотографиями и краткими биографиями именитых заключенных. Заходим в камеру. После бунта 1879 года все камеры переоборудовали. Стол заменили вделанным в стену железным листом, новые кровати стали железными, прикрепленными к полу и стене. Табуреты вообще убрали, а умывальник и парашу в углу прикрепили к стене железом. Тюрьма стала музеем в 1924 году.