– Дома – это в Бурмакине?

– Да.

– А что в артели делали?

– Всю металлическую часть для кавалерии, даже лично для Ворошилова полный комплект изготовили.

– По собственной инициативе?

– Конечно. Письмо от него получили с благодарностью. Потом работал в кооперативе. Потом опять в артели. Потом в райфинотделе. В войну забрали меня, но скоро вернули. Народу на селе никого нет. Поставили председателем колхоза. В той должности тянул лямку двенадцать лет, пока на пенсию не вышел. Все двенадцать лет не ложился раньше полуночи, пока гимн на ночь не проиграют. А в три утра уже на ногах. Идешь за конем в конюшню. Мужиков нет, земли больше тысячи гектаров, и на всё про всё 22 бабы. Мальцов сажали за руль грузовиков.

А уж как с райкомовскими партийцами ругался! Приедут, то сена им дай, то барана. Если, говорю, для государства, можно и последние 100 грамм из колхоза отдать, а для вас лично ничего не будет. Дармоеды! Зло таили. Я ведь всю войну в райком ездил с портфелем, в котором пара чистого нижнего белья, мыло, бритва, немного еды. Потому что не знал обратной дороги, то ли домой, то ли в тюрьму. Прокурора натравили. Все время грозился посадить. Ох, и ненавидел меня. Каждый месяц в последний день являлся, дела проверял, искал, за что зацепиться, к чему придраться? Ищи, говорю, все равно не найдешь ничего. К моим рукам не одна копейка чужая не пристала, не говоря уж о колхозной. Все равно, бубнит, найду. Не успел. Самого посадили.

Как же тяжело было! Приедет секретарь райкома партии. План-то мы выполнили. А он давай требовать дополнительно то в фонд фронта, то в фонд беспризорных, то еще в какой-нибудь фонд. Смотришь, бабы работают, работают, и получается зазря: всё придется сдать. И их жалко, и винить некого, потому что понимаешь: для государства это. А с секретарем ругались, жуть. Когда уходил, все в один голос: «Алексей Иванович, лучше вас в председателях никого не было и не будет».

Любил порассуждать о политике. Читал газету «Известия» от начала до конца. Всю! Однако здравые рассуждения уживались у него с мнениями, мягко говоря, сомнительными:

– За что уважаю де Голя, за честность. Пригласили его в Женеву на совещание глав 18 государств. Наотрез отказался. «Ни к чему,– говорит.– Одна болтовня». И верно. Сто заседаний по разоружению, и никакого толку. Уж сколько наши шли на уступки, и хоть бы что изменилось. Э-э-эх! Да что говорить, доллар, он и есть доллар.

Вспоминая деда, нахожу его очень похожим на таможенника Верещагина из фильма «Белое солнце пустыни». И внешне: та же стать, широко развернутые плечи, крупная голова в спутанных седых волосах, с мудрыми и чуточку грустными глазами. И внутренне: та же настроенность, при которой не за себя, «за державу обидно». А потому почитал Сталина. Сколько бы ни говорил о культе личности, о репрессиях, у него всегда наготове аргумент: «Он державу с колен поднял». Хрущева не то чтобы презирал, но не уважал, считая человеком поверхностным и глупым.