Были куры с петухом в количестве каждый год разном, но не менее двадцати. Рядом индюшачья семья. Важный, хоть и хромой самец, любвеобильная индюшка и маленький индюшонок. Индюки впервые достались мне в соседи, и поначалу старался обходить их стороной, особенно главу семейства. Наблюдая за ними, понял точность выражения «пыжится, как индюк». Он действительно часто распускает пышный хвост, надувается, может напасть, при этом глуп как пробка. Хотя, может, и не совсем.

Где-то на втором году моей жизни у Казанских приключилось следующее. Холодной зимой, индюк сидючи на шесте, приморозил свое достоинство и впал в такую депрессию, что хвост не распускал, на всех подряд не шипел, и с боем не кидался, и есть перестал. Дед, осмотрев его, вынес приговор – «не жилец».

Софья Васильевна пыталась отстоять надутого красавца, но у Алексея Михайловича слово не олово: сказал – сделал. И уже на другой день в обед поедали мы жаркое из индюшатины.

Имелся кабанчик Яшка, который до самой осени находился в подвале.

Ко всему прочему постоянно крутилась под ногами кошка Читка.

И со всеми Бишка дружит, кроме Читки. Соседку терпит, но не уважает за легкомысленное её поведение. Это такая штучка, что на улице стремится прильнуть к любому столбу, а разве это кошачье дело?! Но главное, как мне кажется, ревнует он Читку к хозяевам, особенно к хозяйке.

Бишка стар и часто зябнет. Чуть похолодает, бежит под печь греться, забирается туда грустным, а выскакивает – грудь колесом, голос чистый, настроение самое боевое. Слышит плохо и по шагам не узнает никого, за исключением деда. Ну, у того поступь – половицы прогибаются, и Бишка скорее чувствует, чем слышит его шаги. Сколько здесь живу, однако стоит мне ступить на крыльцо, как из дома раздается лай отчаянный, чтобы хозяева поняли: идет кто-то, будьте готовы. Открываю дверь в дом:

– Бишка, чертушка, с ума сошел что ли?

А он смотрит преданно, по полу бьет хвостом, извини, мол, ошибочка вышла, не признал…

– Ладно, прощаю.

Он тут же валится на пол, подставляя голову, а в глазах что-то вроде признания в любви и преданности.

И вот он пропал.

Оказалось, навсегда.

Учитель на селе – фигура

Так говорил Алексей Михайлович, и так оказалось фактически. Когда он приходил в магазин с каким-то моим заказом и товара на прилавках не было, то говорил всегда одно и то же: «Для учителя моего»,– и требуемое, за редким исключением, находилось. Не потому, что я жилец уважаемого Алексея Михайловича, не потому, что я – Колодин Николай Николаевич, а потому исключительно, что – учитель. То было время, когда профессия моя еще очень уважалась.