«Анатолий Николаевич!

Василий Иванович с огромным трудом оставляет на книгах автографы (рука плохо слушается), потому очень редко отвечает на Ваши письма, которым он всегда очень рад. Потому простите его великодушно.

Ваша книга о нем написана талантливо, с уважением и любовью к нему как писателю и человеку.

Но строки о дочери вызвали у меня и у нее недоумение и сожаление. Почему Вы так ее невзлюбили?! Если бы Вася был здоров, уверена, что он тоже был бы весьма озадачен.

Во-первых, никто не увольнял ее из Рублевского музея. Покинула она это заведение из-за ничтожной зарплаты.

Во-вторых, тысячи людей устраиваются на работу по протекции близких и, разумеется, в наше время об этом никто не афиширует. (Конечно, мы благодарны Вам, что в этом деле Вы в какой-то мере тоже помогали).

В-третьих, а это самое главное: «ребенок» наш поздний и очень долгожданный. И хотя отец частенько ворчал на нее, но он ее очень любит. Человечек она интересный, сложный. Вы просто ее не поняли. Конечно, проблема «отцов и детей» имеет место быть. Наверное, и Вы с этим сталкивались.

Словом, Ваша талантливая книга вызвала у нас и радость, и горечь. Несмотря на все эти неприятные нюансы, я Вас благодарю за письма, которые Вы посылаете Василию Ивановичу, тем самым поддерживая его морально.

Приглашаем Вас на юбилей!

Приезжайте в любое время. Всегда радушно Вас приму.

Привет от Василия Ивановича.

Всего наилучшего Вам и Вашей семье.

Ольга Сергеевна».

Я приехал на юбилей Василия Ивановича, и прежде чем отправиться на торжества в местный театр, где меня ждал стол с президиумом, заглянул на квартиру писателя. Мне хотелось снять то недоразумение, которое подтолкнуло Ольгу Сергеевну написать письмо. Ведь я специально и послал рукопись Белову, чтобы он с полным правом мог вычеркнуть все, что нашел бы лишним или неточным. Но он сообщил, что замечаний нет… Жаль, что он не показал очерки Ольге Сергеевне. Теперь мне пришлось в торжественный день обсудить ту оплошность заново вместе с Ольгой Сергеевной и Аней. Но они, слава Богу, посчитали тот инцидент исчерпанным и маловажным. Зато Василий Иванович твердо поддержал меня: «Ничего страшного, все там соответствует действительности… Я вам говорил уже, что это наш благодетель, он тогда помог Ане».

При повторном издании книги «Хранитель русского лада» в столичном издательстве «Голос-Пресс» я не стал вносить поправку в тот абзац. Раз Василий Иванович счёл, что там все правда, то пусть она и живет. Окончательно сомневаться, стоило бы это сделать или нет, я перестал, когда прочел в газете «Вечерняя Москва» беседу с Аней, где она зачем-то признается, что у нее с отцом «взгляды на жизнь очень отличались» и он «пытался мне навязать свою жизненную философию». Меня эти слова дочери, которую отец, действительно, очень и очень любил, царапнули по сердцу. Но это не помешало мне спустя время, после смерти Василия Ивановича, вновь с друзьями заниматься по просьбе Ольги Сергеевны трудоустройством дочери писателя.