Письмо сто первое

Письмо сто первое

Дорогой Анатолий Николаевич!

Ты сам виноват, расхвалил меня ты сильно. Вот и читай теперь «Невозвратные годы»… Я вынужден навязывать себя. Вот и читай, поскольку-постольку в рукописи несколько страниц не те совсем. Запутан бумагами. Ох, тяжела Мономаха шапка! Поклон Гале. Белов.

На конверте дата отправки из Вологды – 27 декабря 2005 год. Письмо написано на маленьком листке, вырванном из настольного календаря, на котором обозначено число – 30 декабря, а на обороте значится заголовок «Для заметок».

Представленная моему вниманию рукопись книги «Невозвратные годы» действительно, как сообщил Василий Иванович, содержит несколько новых страниц. Но меня заинтересовали не только они, как дополнительная аргументация к размышлениям о прожитых тяжелых временах, но и те страницы, что были поправлены и редактором, и самим автором. Любопытно было посмотреть, как Белов работает со своими текстами. Известно, что разные писатели, каждый по-своему, поправляли свои рукописные труды, одни – заново все переписывали, другие – вообще ленились что-либо поправлять, третьи – находили к сказанному более точные эпитеты и метафоры и боролись за ту стилистику, которая отвечала их характеру. К последним, судя по всему, и относился Белов.

В книге «Невозвратные годы», вышедшей в этом же 2005 году, в каком и была прислана рукопись, начало звучит так:

«Первые, еще не осмысленные впечатления, полученные в младенчестве и во время раннего детства, остаются главными на всю жизнь. Они определяют человеческую судьбу, ставят вешки слева и справа на всю последующую жизненную дорогу».

Рукопись открывается с иной мотивации:

«Читая Петра Евгеньевича Астафьева, подумалось, что его философия понятна всем русским, кроме либералов и всяких эгалитарников. Стиль, правда, тяжеловат, но, если читать внимательно, все разбираешь без словаря. Не понял я одно слово «эвдемонический» и то быстро разобрался… Хотя и потребовался словарь. Наглядный пример правильности взглядов национального нашего мыслителя – это мысли его о женщине и эстетике. Придется поведать об этом примере подробнее».

Начало мудреное, отталкивающее. Белову, видимо, самому так подумалось, и он ввернул этот этюд с чтением Петра Астафьева в середину книги. Там он воспринимается гораздо интереснее, как продолжение уже состоявшихся размышлений о земных трудах и заботах автора.