Но здесь обращает внимание и характер правки этого этюда. Я обратил внимание, что она сделана с желанием зафиксировать в литературной речи точность, образность, лиричность. В жанровой системе очерков данные изменения улучшали и стилистику, и восприятие текста.

Теперь измененный вариант носил более профессиональный оттенок:

«В связи с чтением Петра Евгеньевича Астафьева подумалось мне, что философия его истинно русская, она понятна всем, кроме либералов и всяких эгалитарников. Стиль его тяжеловат, но, если читать внимательно, все разберешь без иностранных словарей. Я не понял одно слово «эвдемонический» и то быстренько разобрался… Наглядный пример правильности взглядов национального нашего мыслителя. Придется поведать об этом примере подробнее».

Белов давно признавался мне в беседах, а теперь и в письме, что он «запутан бумагами». Это означало одно – надоевший хаос на рабочем столе должен был подвигнуть его к уничтожению лишних бумаг. Так и произошло. Белов все чаще стал высылать мне свои рукописные произведения. Расчет был на то, что я воспользуюсь ими в добрых целях – либо опубликую в периодике или сборнике, либо сохраню в архиве для будущих поколений.

Письмо сто второе

Письмо сто второе

Дорогой Анатолий Николаевич!

Приветствую тебя и твою семью! С Рождеством! С Новым годом! Сплошь восклицания…

Рубцовские мероприятия прошли и слава Богу. Лежал я в больнице, врачи не пустили хотя бы на часик. Хотел прочесть переводы с сербского. Увы…

Кто такой Шнейдерман не ведаю. А я все жду письма от ЖЗЛовской дамы О.И. Яриковой. Боюсь, что умру, пока она собирается мне ответить… Я в каком-то письме просил тебя повлиять на нее через издательских начальников, получил ли это мое письмо? Боюсь, что она, Оля Ярикова, по-прежнему под влиянием вдовы Гаврилина…еврейки. Ярикова молчит, и ты начал помалкивать. Господи Боже, что и делать, не знаю…

Дочь не выходит замуж, иногда пугает, произносит жуткие слова. Через Марину Ганичеву надо бы выяснить кое о ком. Караул! Ну, я опять паникую, извини. Не буду больше.