В письме Василий Иванович не зря упомянул: «Перехожу на другой почерк». У него была сломана рука, и со временем почерк ухудшался, писал он мелко и неразборчиво. Потому в этом же письме посочувствовал мне: «Не знаю, как ты справишься с этим чтением». И добавил потом: «Прости, брат, за дурной почерк». Честно говоря, в двух местах я не смог точно разобрать два слова, потому привел их по смыслу. Например, он пишет в самом конце: «а то начал на тебя сваливать (?) тоску и пессимизм». Может, вместо слова «сваливать» было слово «смахивать»?.. Хотя лучше бы подошло слово «нагонять», но по сливающимся буквам оно никак не обозначалось. Потому я оставил «сваливать». Может, когда-нибудь встречу профессионального почерковеда, и он восстановит точность слова.
Письмо сто двадцать первое
Письмо сто двадцать первое
Этот рисунок оказался неудачным. На темном фоне затерялась постаревшая, завалившаяся на бок деревенская изба. Как правильно Василий Иванович назвал рисунок, то были останки избы. Увы, но из-за обилия коричневых и черных красок трудно разглядеть не только бревна, но и окна.
Почти все картины и рисунки Белова стоят у меня на книжной полке или висят на стенке, а эту работу пришлось оставить в конверте.
На следующие день, а точнее 10 июля 2006 года, я получил еще одно письмо от Белова. В нем лежал лишь один небольшой рисунок под названием «Пейзаж». Видимо, Василий Иванович почувствовал, что акварель с изображением останков деревенской избы не получилась, потому решил подарить мне другую работу. Этот пейзаж был прост: на маленьком листе бумаги стояли в один ряд одинокие молодые сосенки.
Письмо сто двадцать второе
Письмо сто двадцать второе
Это был второй рисунок Белова на стекле. Если первый разбился на несколько частей, и его можно было собрать и склеить, то от второго остались одни лишь мелкие осколки.
Я позвонил Василию Ивановичу и попросил больше не присылать почтой рисунки на стекле, лучше подарить их мне по приезде в Вологду.
Письмо сто двадцать третье
Письмо сто двадцать третье