Два присланных рисунка также были посвящены природе. Они едва влезли по размеру в большие конверты. Один пейзаж назывался «Покосы военных лет», другой – «Снежный лес». В отличие от пейзажа на стекле они были выполнены в легкой мальчишеской манере. Высокие ели выстроились в ряд. Сквозь мохнатые зеленые ветви деревьев мирно белеет неподвижное небо. А под ним лежат копны сена. На другом заснеженном лесном пейзаже угадывался порыв сильного ветра. Небольшие деревья качались из стороны в сторону. Вот утихнет погода, и на них рассядутся тетерева, и на горизонте заискрится ослепительно снежное покрывало.

В живописи Белов все чаще удивлял меня находчивостью, изобретательностью и романтизмом.

Письмо сто двадцатое

Письмо сто двадцатое

Ну, друзья, вы молодцы, находите время для путешествий! Я живу кое-как, но тоже бодрюсь. Вот удалил все зубы, даже могучий коренной зуб мудрости, а теперь каюсь – не надо было этого делать.

Толя, помнишь, ты спрашивал, какое у меня любимое дерево? Конечно, говоришь, сосна. Но сосны такие все вырублены. Она пошла на такие избы – акварель прилагаю.

А может, я зря занялся рисованием? Последнее время я только и делаю, что ошибаюсь. Хитрован Ганичев не ошибается и знает, кому уходить. Грузинский гений добрался и до Вологды, слава богу, что уехал.

Перехожу на прямой разговор и другой почерк. Кажется, поэт Василий Федоров сказал, что он за искусство левое, но не левее сердца. Так вот и я левел-левел и до того залевел, что сделал ошибку. Спасаюсь от политики. Начал рисовать акварелью, может, и зря. Я бегу от политики, а она убегает и тоже оглядывается и меня преследует. Количество книг опасно много, а писем столько, что часть их я сжигал, другую часть отсылал ГПБ (бывшую Ленинку). А белуха (морская корова) очень хорошо описана у Личутина. И у каждого рыбака, кто промышлял рыбой, – архангелородца и мурманчанина. Этих китов (белух) осталось мало, можно счесть по головам.