Попросила Нину, разыскать женщину со страниц газеты. Она пришла, красивая, ещё не убитая жизнью, ещё надеющаяся на спасение. Я дала ей денег на подарки детям и уверила, что скоро всё необходимое от администрации города она получит – уж слишком громкий скандал, а после моей смерти, до которой меньше чем до конца жилищной очереди, они станут владельцами и этой квартиры. Старшая дочь уже невеста, выйдет замуж, сможет жить самостоятельно.

Многодетная мать, столько раз обманутая, мне поверила, я тут же пригласила нотариуса и составила завещание.

Нина обиделась. Если сосед выиграл в лотерею, прежде всего, думаешь: вот повезло! А почему не мне? Нина сказала:

– Вы бы лучше одну комнатку, маленькую, мне отписали. Ваши-то всё одно сюда не ездят. Я бы за вами бесплатно ухаживала.

Упаси, Господи!

Лихо я обмишурилась, уверовав в силу общественного резонанса! Городской глава принял позу японской мартышки: ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не говорю. И никакой Божьей кары, а уж справедливостью и не пахнет. Никто не отнимет у нас знание, что есть подлость, страдания и смерть. Но в ген человека заложено воспоминание о рае, и он с упрямством одержимого стремится к безнадёжным мировым проектам: равенству, бескорыстной любви, благородству силы.

Отчётливо, как всё далёкое, помню своё первое, ещё неосознанное столкновение с несправедливостью. Родители отправили меня, пятилетнюю, в Евпаторию, славившуюся прекрасными детскими санаториями, в том числе лечебными, разумеется бесплатными. Я оказалась в казённом оздоровительном учреждении, в группе самых маленьких, скучала без мамы и плакала по ночам. Меня признали нервной и прописали мокрый и противный «электрический воротник», от которого щипало кожу. До завтрака мы делали зарядку, потом строем ходили на пляж купаться. С остервенением копались в песке, где искали ракушки, как дикари считали их драгоценными и, торгуясь, меняли серые гребешки на перламутровые домики мидий и завитушки от рачков. Нам давали картонные коробочки, клей и учили делать из ракушек шкатулки. Бедность магазинов подогревала моду на поделки, ими торговал весь прибрежный Крым.

В конце дня нас собирали на «линейку» – воспитатели обсуждали поведение детей и выставляли оценки. На расчерченном листе ватмана, напротив каждой фамилии, появлялся новый квадратик: красный означал отлично, синий – хорошо, коричневый – плохо. Эти сведения по окончании санаторного срока сообщались родителям. Моя строчка превратилась в сплошную синюю линию – за «неактивность». Это казалось обидным, ведь я ничего плохого не делала, просто ребята повзрослее не звали малявку в свои игры. Однажды, когда очень добрая и идеологически подкованная вожатая на вечерней линейке в очередной раз сказала, что октябрёнок Ксюша ни с кем не дружит, я, желая заработать красный квадрат, поцеловала в щёку стоящего возле меня мальчика, а наутро на ватмане рядом со своей фамилией увидела коричневый квадрат. Ничего не поняла и горько зарыдала. Слова «справедливость» я ещё не знала.