«ХОРОШАЯ» ТЕОРИЯ И «ПЛОХАЯ» РЕАЛЬНОСТЬ

Преобразование общества, становясь практическим делом, сталкивается с теми же противоречиями, что и любая другая деятельность в рамках сложившейся реальности. Но это не повод отказаться от повседневной работы, требующей не только решимости, но и гибкости, сопряженной не только с победами, но и с поражениями. Политический философ Григорий Водолазов отмечал «сложное диалектическое (т. е. противоречивое) единство революционной стратегии и революционной тактики», когда в реальной жизни «стратегическая линия борьбы под влиянием обстановки необходимо принимает причудливые тактические изгибы. И эти изгибы могут нисколько не противоречить стратегической направленности. Больше того, „прямизна“ стратегической линии вообще существует лишь идеально, т. е. в голове человека, людей; в действительности же она и не может состоять иначе, как из тактических зигзагов. И эти зигзаги тем сложнее, тем запутанней, чем сложней, запутанней сама обстановка»[436].

Противопоставление высокой и чистой теории и «пошлой» реальности, а тем более — связанной с ней практики — типичная черта левого сектантства, в той его специфической форме, которая сложилась за годы долгого отступления. И в самом деле, охранять чистоту идей на фоне всеобщего прагматизма и постоянных идейных капитуляций, наблюдаемых вокруг, занятие в высшей степени достойное. Но и совершенно бесперспективное. А главное — не имеющее ничего общего с революционным действием.

В связи с ирландским восстанием 1916 года Ленин напоминал, что не может быть в реальном мире революции без «взрывов части мелкой буржуазии со всеми ее предрассудками, без движения несознательных пролетарских и полупролетарских масс»[437]. Отсюда неминуемая непоследовательность любого революционного процесса и даже порой присутствие в нем реакционных тенденций, которые всегда могут быть использованы поборниками идейной чистоты движения как своего рода идеологическое алиби, оправдывающее нежелание участвовать в практической борьбе.

Николай Бердяев, вспоминая труды Дьердя Лукача, писал, что этот «венгерец, пишущий по-немецки, самый умный из коммунистических писателей, обнаруживший большую тонкость мысли», лучше кого-либо понял революцию, как тот момент, когда теория органически соединяется с практикой[438]. И надо признать, что Бердяев, не считавший себя марксистом, хотя и находившийся всю жизнь под сильным влиянием идей Маркса, понял суть дела гораздо лучше многих социалистов и коммунистов, ссылающихся на «законы материалистической диалектики». Но дадим, однако, слово самому Лукачу. Оценивая дискуссию между ревизионистами, критиковавшими марксизм, и догматиками, защищавшими его от любой критики, он не видел между ними особой разницы: стремление уберечь идеологическую чистоту от «осквернения», связанного с поисками практических решений, «может в конце концов вылиться в такое осквернение», ведет к тому же самому отходу от постижения действительности, от «практически-критической деятельности, к тому же самому возврату к утопическому дуализму субъекта и объекта, теории и практики, к которым привел ревизионизм»[439].