Именно тут мы сталкиваемся с главным вызовом, никак не связанным ни с переосмыслением моральных оснований социализма, ни с готовностью левых к социальному экспериментаторству, ни с тем, насколько верно те или иные мыслители оценивают автономию различных сфер общественной жизни. Вызов этот состоит в социальном содержании практической деятельности, не только отражающей именно объективные интересы и потребности (как отдельных социальных групп и общества в целом), но и способствующей их консолидации на основе борьбы за эти интересы.

Социализм возник как обобщение коллективной практики рабочего движения. С изменением социологии труда подвергается разложению и первоначальная общность пролетариата, действительно основанная на его роли в индустриальном производстве, но в то же время классовые противоречия капитализма не только никуда не исчезают, они в известной степени даже обостряются. Именно это предопределило как кризис позитивной программы социалистического движения, так и многочисленные и по большей части неудачные попытки переформулирования его социальной базы и стратегии (как, например, социологически беспомощную, но очень ярко изложенную концепцию «множеств» у Майкла Хардта и Тони Негри).

Разумеется, неудачи наших предшественников были вызваны не только их ошибками, недостатком радикализма или непоследовательностью, точно так же, как наши вероятные будущие успехи тоже неверно будет приписывать исключительно нашей решимости и нашим достоинствам. Объективное соотношение сил создает возможность победы, либо, наоборот, делает достижение желаемого маловероятным. И все же ни одна историческая возможность не реализуется сама по себе. А потому периоды отступлений и неудач тоже имеют свою ценность — как время накопления и осмысления опыта, который окажется незаменим в момент наступления. От того, насколько данный опыт критически усвоен, во многом зависит то, в какой мере будут использованы открывающиеся возможности.

Кризис капитализма порождает острую общественную потребность в новой гегемонии. И дело тут не только в состоянии культуры или даже политики, а в том, что дезорганизация и хаос, превращающиеся в постоянных спутников неолиберализма в период его затянувшегося упадка, не могут быть преодолены на какой-либо иной основе.

Чарльз Торп определяет гегемонию через связь власти с доминирующими общественным порядком (Hegemony is power as order)[450]. Иными словами, способность правящего класса или альтернативной ему силы упорядочить и организовать общество как раз и обеспечивает стабильность существующего строя или возможность создать на смену ему что-то новое. В данном случае, однако, речь идет уже не о смене одного порядка другим, а о преодолении хаоса, о сохранении и восстановлении основ организованного социального бытия как такового.