«Кто ждет „чистой“ социальной революции, тот никогда ее не дождется. Тот революционер на словах, не понимающий действительной революции»[441], — писал Ленин в 1916 году. При этом он опирался на реальный опыт событий 1905 года, который он оценивал безо всякой идеализации. Эта революция, по его словам, «состояла из ряда битв всех недовольных классов, групп, элементов населения. Из них были массы с самыми дикими предрассудками, с самыми неясными и фантастическими целями борьбы, были группки, бравшие японские деньги, были спекулянты и авантюристы и т. д.»[442] Однако принципиально важно, продолжает Ленин, что объективно это было движение масс, которое «ломало царизм и расчищало дорогу для демократии»[443].

Точно так же революционное восстание масс в Казахстане в 2021 году, возникшее из стихийного рабочего протеста, сопровождалось всевозможными провокациями, вспышками насилия и уличными грабежами, но именно оно продемонстрировало, насколько мощным является заряд народного недовольства, накопившегося за 30 лет капиталистической реставрации. И даже если сами участники событий были весьма далеки от левой идеологии, они оказывались вполне в состоянии стихийно выдвигать классовые требования — начиная от повышения заработной платы, восстановления на работе уволенных сотрудников предприятий и снижения пенсионного возраста до легализации свободных профсоюзов и оппозиционных (в том числе левых) партий, права на забастовку, национализации компаний, свободных выборов органов власти. Эти требования не были придуманы идеологами или «внесены» в массовое сознание агитаторами, они возникали как результат практического осмысления бастующими рабочими собственного практического опыта.

Как тут не вспомнить слова Энгельса, относившиеся к французским революциям XIX века. Каждый раз, когда требование демократии становилось лозунгом дня, его осуществление на практике зависело от развития социальной борьбы. В результате, «оплатив победу собственной кровью, пролетариат выступал после победы с собственными требованиями. Эти требования бывали более или менее туманными и даже путаными, в зависимости каждый раз от степени развития парижских рабочих; но все они в конце концов сводились к уничтожению классовой противоположности между капиталистами и рабочими. Как оно должно произойти, этого, правда, не знали. Но уже самое требование при всей его неопределенности заключало в себе опасность для существующего общественного строя; рабочие, предъявлявшие это требование, бывали еще вооружены; поэтому для буржуа, находившихся у государственного кормила, первой заповедью было разоружение рабочих. Отсюда — после каждой завоеванной рабочими революции — новая борьба, которая оканчивается поражением рабочих»[444].