Так или иначе, пойти на демонстрацию было для меня делом чести. Утром в пятницу мой грузинский коллега, отец троих сыновей, сказал, что уже приготовил беговые кроссовки – отчасти в шутку, отчасти в некотором отчаянии, с твердым, однако, намерением на этот раз в любом случае не давать никому спуску. Люди желают «вернуть свою церковь» и защитить светскую республику – вот что было единодушным настроем коллег, знакомых и друзей. Известие о возбуждении расследования в отношении двух духовных лиц, причастных к расколу общества, принесло облегчение и вселило надежду. Ближе к вечеру парк «Деда Эна» многотысячным отрядом полиции, сотрудников спецслужб и бойцов отрядов специального назначения был поделен на секторы, самый главный из которых находился в центральной части, по сторонам памятника, давшего название всему парку. Монумент изображает гения, парящего под колоколом меж бронзовых скрижалей, которые символизируют грузинский язык – сокровенное национального чувства. Как раз на этом месте теперь и предстояло защитить демократическую свободу собраний. Необозримые массы демонстрантов и полицейских уже теснились в зоне входа вокруг грибовидного административного здания. Отдельные конфронтации участников благодаря активному вмешательству со стороны полиции прекращались прежде, чем успевали разгореться. Духовенство снимало демонстрантов. Однако попасть на саму манифестацию было нелегко, поскольку возле входа в течение нескольких уже часов в плотном, в несколько рядов, полицейском окружении бесновалась раззадоренная клерикалами толпа гомофобов, гораздо менее представительная, чем в прошлый четверг, но очевидно столь же агрессивная («Сакартвело, Сакартвело, Сакартвело!»).

В самой глубине парка, куда можно было подняться по столь же плотно оцепленной лестнице, было поразительно мирно. На газонах царила сосредоточенная и вместе с тем радостная идиллия. Выступлений и речовок не было слышно. Демонстранты, по большей части женщины, держали самодельные плакаты – «No to Theocracy», «SOS Georgia», перечеркнутое красной полосой изображение на круглом запрещающем знаке столика или табуретки на манер той, что служитель церкви крушил окна полицейского автобуса. Активисты говорили перед телевизионными камерами. Многие участницы акции были в туфлях на высоких каблуках и вообще выглядели подчеркнуто элегантно, словно им предстояла обычная night on the town[120]. Работало кафе, полицейские и демонстранты покупали пиво и лимонад. Кто-то расположился, словно на пикнике, прямо на траве. Большего, собственно, не требовалось. Прийти сюда и не быть поколоченным – такова была сверхзадача демонстрации. Сквозь полицейские цепи неслись бессильные крики альтернативной акции гомофобов. Без поддержки молодчиков из провинции тбилисские националисты теперь могли добиться немногого. На краю парка, кажется, прорвали оцепление. В одну секунду подоспело подкрепление. Внезапно прошел слух, что в толпе видели министра внутренних дел, собственной персоной прибывшего в парк. Я взял пиво и в сгущающихся сумерках уселся на парапет лестницы. Мне позвонила знакомая. Она осведомилась о моем самочувствии, и мы уговорились встретиться с ней позже вечером в одном ресторанчике в Старом городе. Спустя час к входу в парк подтянулись агенты спецслужб, без труда узнаваемые по своего рода цивильной форме – темным джинсам и светлым рубашкам.