Перед супермаркетом «Попули», стоящим в пределах видимости от того самого здания филармонии, у которого за полгода до того я стал свидетелем революции метлы, собралась толпа сотни под три. Ситуация была мне непонятна. Парни, которым едва исполнилось восемнадцать, стоя на выступе фундамента, как заведенные выкрикивали не что иное, как имя своей родины: «Сакартвело, Сакартвело, Сакартвело!» Наряд полицейских был окружен и зажат со всех сторон, их коллеги пытались вклиниться в толпу, чтобы вызволить товарищей из плена. Начиналась давка, толпа с гулом колыхалась взад и вперед. Девушки рукоплескали насильникам. Над вздымающимися волнами голов и лиц парили, раскачиваясь, телекамеры. На стройке по соседству запасались обрезками бруса и камнями. Позже выяснилось, что толпа требовала выдать участника демонстрации, скрывавшегося в супермаркете. Молодого человека удалось спасти: сбрив ему в подвале бороду, полицейские переодели его в униформу и только так, под видом своего товарища, смогли доставить его в безопасное место. Когда, вернувшись в офис, я докладывал сотрудницам о том, чему стал свидетелем, то был вполне спокоен. Лишь вечером, сидя в тиши квартиры над сообщением о случившемся моим друзьям в Германии, я не смог удержаться от слез. Смысл немыслимых событий на проспекте Руставели, по-видимому, лишь тогда, спустя время, прояснился в моем сознании.

Картины увиденного, все более явственные и отвратительные, преследовали меня до конца рабочей недели. Мир дал трещину. Бездна разверзлась под моими ногами в той стране, которую я в течение двух лет наблюдал и описывал как место в основном успешной (а сверх того, для меня лично умиротворяюще-доброжелательной, почти нежной) модернизации на позабытом всеми краю света, который во всеобщем стремлении к демократизации вспомнил о своей функции оси мира и возродил ее в современных условиях. Ощущение того, что непреодолимая прелесть этой страны происходит, быть может, именно из-за близости здесь еще не окончательно побежденного до-модерна, казалось мне теперь под впечатлением от растерянности, растущей во мне в ту неделю день ото дня, – пошлой иллюзией, наивной, легкомысленной, приличной разве что туристу. Возможно, мне следует вовсе отказаться от идеи написать книгу или, по крайней мере, полностью переписать прежние главы. В одну из тех давно прошедших ночей в Старом городе мародерствующей бандой гомофобов на пути домой из клуба был избит молодой человек с длинными волосами. Молодую женщину молодчики одной из этих шаек (которые теперь по ночам наводили трепет на весь город) прижали к стенке и тоже побили: у той была слишком маленькая грудь – вероятно, оттого что она лесбиянка. Фейсбук переполняли комментарии, видеоклипы, фотографии, дискуссии, сокрушения и призывы защищаться. 13 тысяч подписей, которые в правовых органах потребовали для возбуждения уголовного дела, было собрано за считаные дни. Правда, с того дня организатор этой инициативы не мог более свободно перемещаться в растревоженном городе и по ночам вынужден был подъезжать на такси к самой двери своего дома. Патриарх православной церкви осудил бесчинства, однако стоял на том, что право на свободу демонстраций в демократической республике не может распространяться на проповедников разврата. Правительство, напротив, заявило о своем намерении и впредь защищать свободу собраний всех мирных демонстрантов и обещало правовое преследование всех преступивших закон и задержанных, в том числе и представителей православного духовенства. На вечер ближайшей пятницы в парке «Деда Эна» (что означает «родной язык») была назначена демонстрация светского общества под лозунгом «No to Theocracy». В ответ на что ответственные за гнусности 17 мая лица немедленно добились у чиновников разрешения на свою акцию в том же месте и в то же время. Ждать оставалось чего-то совсем ужасного. Быть может, на сей раз дело дойдет и до смертоубийства.