— Прежде девочка с постели не вставала, — сказал он. — Криком кричала от болей. Школу бросила. А тут начала ходить, бегать... Боли утихли. Родители согласились на местную операцию. Оказалась доброкачественная фиброма...

Гуров красноречиво замолчал.

— Ну и что? — спросил я.

— Значит, опухоль переродилась в доброкачественную?

Он жаждал моего подтверждения.

— Совершенно не значит, — возразил я, — скорее всего, такой и была с самого начала.

— Как же это может быть, Евгений Семенович? — спросил он.

— Ошибка в диагнозе, — сказал я. — Доброкачественную приняли за хондросаркому... Бывает.

— Но доброкачественная не дает метастаза. А у нее — в легком.

— Да вы, оказывается, специалист, — сказал я.

Гуров ничего не ответил. Он ждал.

— Откуда известно, что у Поповой был метастаз? — сказал я. — В истории болезни нет данных, что брали биопсию. Увидели на рентгене затемнение и решили: ах, вот он, метастаз... А может, то было пятно туберкулезного происхождения. Кто-нибудь проверял?

Гуров спросил:

— Полагаете, значит, ошибка в диагнозе — и только?

— Да. Скорее всего.

— А препарат Рукавицына никак, значит, не повлиял?

Я сказал:

— Счастье девчонки, что после этой гнили она еще жива осталась.

Гуров кивнул. У него было сейчас утомленное, доброе лицо.

— Вот именно! — горько сказал он. — После Рукавицына осталась жива. И цела даже. С обеими ногами. А если б врачей послушалась, сделалась бы безногой. В восемнадцать лет. Весь век с культей... В утешение дали б девке справку, что не было у нее никакого рака, ногу по ошибке оттяпали... Радуйся! Да ей на ваши диагнозы... — он сказал грубое слово. — Ей нога нужна!