То были старые как мир разговоры. Каждый врач слышал их сотни раз.

— Бросьте, Иван Иванович, — сказал я.

Гуров отчужденно посмотрел на меня.

— Ошибся врач, поставил неправильный диагноз — увольте его, — сказал я. — Судите, наконец, ваше право. Но сделайте милость, не толкайте вы людей к шарлатану и знахарю. Один такой знахарь причинит больше горя и вреда, чем все на свете ошибающиеся врачи... Можете мне поверить.

Гуров вздохнул.

Он спросил презрительно:

— Когда прикажете врачей судить? Когда Попова же без ноги останется? Ну, осудим. От этого у нее новая нога вырастет?

* * *

Ребенок на руках у Поповой заплакал. Целуя и прижимая его к себе, Попова закричала:

— Запомни, сыночка! Запомни! Если б не этот дядя, не было бы сейчас твоей мамки. И тебя бы на свете не было. За то, что он спас нас с тобой, его хотят в тюрьму посадить. Запомни, сыночка!

Рукавицын сидел, демонстративно отвернувшись, скрестив на груди руки.

Прокурор Гуров бросил на судью быстрый взгляд, сказал:

— Попова! — Она не слышала его, в голос рыдала.

Чуть утихла.

— Известно ли вам, Попова, что три человека, которых тоже лечил Рукавицын, погибли от столбняка?

Гуров всем корпусом повернулся к свидетельнице, лица его я теперь не видел.

— За свое легкомыслие, за доверчивость они расплатились жизнью, — сказал он. — Это вам известно, Попова?