Она не глядела на прокурора, уставилась в угол. В глазах ее дрожали слезы.

— Среди погибших и вы могли быть, Попова, — сказал Гуров. — Ваши родители все для этого сделали. И сама тоже не маленькая.

Гуров говорил медленно, негромко, гнев и горечь переполняли его. Трудно было поверить, что этот самый человек всего год с лишним назад страстно убеждал меня не торопиться отвергать пауков Рукавицына.

Секретарша отложила ручку. Какой уж тут протокол!

— Счастливый случай вас спас, Попова, — сказал Гуров. — Не случай — тоже бы, как те трое, погибли в ужасных корчах. Неужели не страшно?

Она молчала, и Гуров добавил:

— Скажите же нам, Попова, не стесняйтесь.

Она молчала, только крепче прижала к груди ребенка.

— Я думаю, Попова, — сказал Гуров, — если б тогда, заранее, знали, какая вас сторожит опасность, ни за что б не пошли к знахарю. Правильно я говорю? Сегодня вы все прекрасно понимаете.

Попова подняла на него красные, заплаканные глаза. Закричала:

— Пошла бы все равно! Бегом побежала. — Лицо ее сморщилось. — Если б не Николай Афанасьевич. — сказала, — я бы на себя руки наложила...

* * *

Тогда, полтора года назад, показывая мне историю ее болезни, прокурор Гуров сказал:

— Ну хорошо, предположим, врачи ошиблись, поставили Поповой неправильный диагноз. Ну а если вслед за Поповой другой, совершенно аналогичный случай? Врачи опять приговаривают к смерти, а шарлатан Рукавицын поднимает на ноги. Что тогда? Простое совпадение? — Он требовательно смотрел на меня.

— Какой другой случай? — спросил я.

Гуров взял со стола новую тетрадку и протянул мне.

— Нате, убедитесь.