Он сказал, как выложил карту на стол. И замолчал: никаких резонов, никаких объяснений.

Я долго не отвечал. Он не торопил, ждал.

— Это невозможно, Мартын Степанович, — сказал я.

— Почему?

— Некоторым образом я был связан с Рукавицыным... В следственном деле есть и мои показания.

— Свидетельские!

— Ну да, свидетельские... Но свидетель не может вдруг превратиться в общественного обвинителя. Согласитесь, было бы странно.

— Это единственное, что вас тревожит?

Я пожал плечами:

— Какая разница, единственное, не единственное... Вполне достаточно.

— Пусть эта сторона вас не беспокоит, Евгений Семенович, — сказал Боярский. — Мы прикидывали разные варианты. Целесообразнее всего вам... И Гуров настаивает.

— Настаивает даже?

— Да. Так что юридическая сторона тут совершенно в порядке.

Я сказал:

— По-моему, есть куда лучше кандидатура.

— Кто?

— Вы, Мартын Степанович.

Боярский кивнул.

— Да, мы думали... Советовались с Филиппом Кондратьевичем в исполкоме. Но мне нельзя по тактическим соображениям... Рукавицын заявит, что врачи города ему мстят за то, что не умеют, как он, рак лечить. Подымется демагогия — не прошибешь... А вы уже доказали свою непредубежденность. Тем сильнее прозвучит сегодня ваше осудительное слово.

Мартыну Степановичу все было абсолютно ясно.