Я встал со стула, прошелся по комнате.
— Этого нельзя делать, Мартын Степанович, — сказал я. — Самоубийственная затея.
— Выступать вам?
— Устраивать вокруг Рукавицына такой шум.
— Какой шум?
— Публичный процесс.
— Почему вокруг Рукавицына? — Он пожал плечами. — Рукавицын — мелочь, надутое ничтожество... Кому он важен сам по себе?.. Но были три смерти. Так? Три человеческие жертвы. Так? Город должен увидеть, что значит обращаться за помощью к знахарю. Чем это кончается. Люди должны знахаря испугаться.
Он убежденно говорил. Верил в каждое свое слово.
— А они не испугаются, Мартын Степанович, — сказал я.
— Чего?
— Столбняка. Трех смертей... Жертвы Рукавицына! Подумаешь, кому они интересны?
Боярский внимательно смотрел на меня.
— Смерть всегда интересна, Евгений Семенович, — сказал он.
— Всегда — да. Но не на этом процессе. Умерли от столбняка — чего ж тут загадочного? От столбняка положено умирать. Все нормально. Загадочно другое.
Боярский не спросил, я сказал сам:
— Загадочно, почему не умерли от рака те, кто должен был умереть! Почему спаслись, живы, пришли в суд Попова, Баранов? Что произошло? Рукавицын или не Рукавицын? Вонючая настойка из пауков или не она? Да или нет? Вот единственный вопрос, который будет волновать людей в зале. Остальное — плевать, безразлично!
Он молчал, и я продолжил:
— А вы разве сможете ответить людям на этот вопрос? Не сможете, Мартын Степанович... И не потому только, что наука сегодня еще не готова... Ответа на этот вопрос, доступного некомпетентному, неподготовленному, необученному уму, вообще никогда не будет. Что бы завтра наука ни выяснила про Рукавицына, это гораздо сложнее, чем способен принять неподготовленный ум... Верно?
Он не возражал и не соглашался.
— Легкой, понятной каждому альтернативы «лечит рак» или «рак не лечит», «спасает от рака» или «от рака не спасает» не будет, наверное, никогда, Мартын Степанович. Так имейте же сострадание, — сказал я, — не соблазняйте улицу иллюзией постигнуть то, что ей непостижимо... Пощадите людей. И не лейте воду на мельницу Рукавицына.