На следующее утро, за пару минут до наступления 7 часов, мне сообщили, что через десять минут должен прибыть первый эшелон. И действительно, несколько минут спустя появился состав из Лемберга (Львова). В 45 вагонах доставили 6700 человек, 1450 из которых не пережили дорогу. В узких, затянутых колючей проволокой окошках были заметны пожелтевшие лица смертельно перепуганных детей, мужчин и женщин. Поезд остановился, и 200 украинцев, которых вынудили заниматься этой работой, раздвинули двери и принялись выгонять новоприбывших из вагонов, понукая их кожаными хлыстами. Затем из огромного репродуктора послышались указания. Прибывшие в Белжец должны были снять с себя всю одежду, отдать очки и зубные протезы. Кто-то раздевался в бараках, а кому-то пришлось делать это прямо на улице. Обувь необходимо было связать попарно коротким шнурком, который каждому выдавал маленький еврейский мальчик лет четырех.

Все драгоценности и деньги сдавались в окошко с надписью «Ценные вещи», где не выдавали никаких квитанций или расписок о получении.

После этого женщин и девочек отправили к парикмахеру, который срезал их волосы буквально парой взмахов своих ножниц. Отрезанные волосы складывали в огромные мешки из-под картошки для того, чтобы впоследствии, как объяснил мне унтершарфюрер СС, «использовать их с целью изготовления специального снаряжения для подводных лодок, дверных ковриков и тому подобного».

Затем колонна двинулась вперед: слева и справа – колючая проволока, сзади – две дюжины вооруженных украинцев. Возглавляемая юной девушкой невероятной красоты, колонна приблизилась к нам. Я стоял рядом с капитаном полиции Кристианом Виртом прямо у входа в камеры смерти. Мужчины, женщины, дети, младенцы, одноногие – все до единого обнаженные, они прошли мимо нас. В углу стоял крупный эсэсовец. Глубоким сильным голосом он заявил этим несчастным: «С вами ничего не случится. Вам только нужно сделать глубокий вдох; это полезно для легких. Ингаляция необходима для того, чтобы предотвратить распространение инфекционных болезней. У нас здесь отличное дезинфекционное средство!» Когда его спросили, что с ними будет потом, он ответил: «Мужчинам, конечно, придется работать. Они будут строить дороги и дома. А женщинам работать необязательно. Но если кто-то вдруг захочет, то можно будет помогать кому-нибудь по дому или на кухне». И вновь эти бедолаги увидели проблеск надежды. Этого слабого лучика оказалось достаточно для того, чтобы они все без принуждения вошли в камеры смерти.

Хотя большинство из них все же понимали, что происходит: они учуяли запах и осознали, какая участь их ждет. Потом они поднялись по ступенькам… Узрите же эту картину: матери, прижимающие к груди младенцев – нагие, множество детей самых разных возрастов – тоже нагие. Они колеблются, но все же входят в газовые комнаты, как правило, в полном молчании, подталкиваемые теми, кто идет следом, и подгоняемые хлыстами эсэсовцев. Еврейка лет сорока с горящими углями глаз принялась осыпать эсэсовцев проклятиями за пролитую кровь своих детей. Ее пять раз ударили плеткой по лицу, – дело рук самого капитана Вирта, – и загнали в камеру. Многие молились на своих языках, другие вопрошали: «Кто подаст нам стакан воды перед смертью?»