Уже в камерах эсэсовцы начали сгонять людей все плотнее и плотнее друг к другу; капитан Вирт отдал им приказ: «Камеры набить битком».

Уже в камерах эсэсовцы начали сгонять людей все плотнее и плотнее друг к другу; капитан Вирт отдал им приказ: «Камеры набить битком».

Обнаженные люди наступали друг другу на ноги. От семисот до восьмисот людей оказались сбиты в кучу на площади двадцать пять квадратных метров: это сорок пять метров кубических! И тут двери закрылись!

В это время остальные эшелонцы – нагие – ждали своей очереди. Кто-то мне сказал: «Голышом, и зимой! Этого уже хватит, чтобы их убить». Последовал ответ: «Этого они и заслуживают!» И в тот самый момент я понял, почему это место носило название «Фонда Гекенхольта». Гекенхольтом звали мужчину, который отвечал за тот самый дизельный двигатель, выхлопные газы которого должны были вот-вот прикончить этих бедолаг в камерах. Унтершарфюрер Гекенхольт попытался запустить свой двигатель, но он никак не хотел заводиться! Подошел капитан Вирт. Он, очевидно, испугался, что я стал очевидцем этой неудачи. И да, действительно, я все видел и смиренно ждал. Мои часы с секундомером с точностью фиксировали происходящее. Прошло пятьдесят, потом семьдесят минут, но двигатель все не заводился! Люди ждали, запертые в газовых камерах, – и все без толку. Было слышно, как они плачут. «Прямо как в синагоге», – заметил профессор Пфанненштиль, штурмбаннфюрер СС и профессор кафедры общественного здоровья в Университете Марбурга-на-Лане, прижимая ухо к деревянной двери! Капитан Вирт, вне себя от ярости, одарил украинца, помогавшего Гекенхольту, одиннадцатью или двенадцатью ударами плети. Спустя два часа и сорок девять минут, – если верить моим часам, – дизельный двигатель наконец завелся. Все это время люди в четырех камерах, – четыре раза по 750 человек, четыре раза по сорок пять кубических метров, – были еще живы! Прошло еще двадцать пять минут. К этому времени, надо признать, многие из них уже были мертвы. Мы увидели это через маленькое окошко, когда свет электрической лампочки на мгновение озарил камеру изнутри.

Через двадцать восемь минут в живых осталось буквально несколько человек. Через тридцать две минуты все были мертвы!

А еврейские работники снаружи уже открывали деревянные двери. В качестве вознаграждения за этот кошмарный труд им пообещали свободу, а также скромный процент полученных ценных вещей и денежного фонда. Мертвецы остались стоять подобно статуям из камня. Места не хватало, чтобы упасть или хотя бы наклониться. Хотя они все и были мертвы, еще можно было различить среди них членов семей, которые держали друг друга за руки. Таких людей сложно было отделить друг от друга, чтобы освободить камеру для следующей порции несчастных. Тела бросали на улицу – посиневшие, мокрые от пота и мочи, с покрытыми экскрементами и менструальной кровью ногами. Глаз то и дело спотыкался о тела детей и совсем еще крошечных младенцев.