Леонид Брежнев, ориентированный на вопросы текущей политики, редко бывал заинтересован в далеко идущих планах и, что более важно, не любил трудных ситуаций. Он предпочитал такие решения (в том числе в отношениях, особенно экономических, с Польшей), которые сулили ему быстрый успех и при этом не затушевывали его имидж примирителя сторон и одновременно эффективного политика. Поэтому он предпочитал слушать тех советников, которые рисовали перед ним картину быстрого преодоления возникших из-за чехословацкого кризиса международных проблем, роста его личного авторитета и советского влияния в мире путем улучшения отношений с ФРГ. Брежнев в связи с этим считал перспективным заключение соглашения с Бонном о неприменении силы, причем как можно скорее, избегая проблемных вопросов, которые могут помешать осуществлению намеченной цели.

Гомулка с горечью воспринимал сигналы, свидетельствовавшие об изменении позиции советской стороны. Как-то в узком кругу самых близких ему людей отметил, что подход Брежнева сблизился с позицией руководства польской католической церкви, выраженной в послании немецким епископам[710]. «Если так пойдет дальше, – добавил он иронично, – то нельзя исключить ситуации, когда советские власти обратятся к немцам с посланием, что они прощают им их прегрешения и просят простить их самих. Однако политическое значение такой советской декларации было бы более опасным, потому что к посланию наших епископов, несмотря на его однозначность, можно относиться как к религиозному документу». Тогда-то я мысленно припомнил, что похожие соображения, но с точностью до наоборот, Гомулка высказал в тот момент, когда письмо руководства костела в Польше было передано немецким епископам. Он заметил тогда, что позиция руководства епископата больше совпадает со взглядами советской стороны, чем с точкой зрения польских властей, т. к. мы считаем, говорил Гомулка, что примирение с ФРГ невозможно без признания наших западных границ, советским же руководителям такое признание в лучшем случае может быть абсолютно безразлично.

Польша снова оказалась под угрозой изоляции в своей политике по отношению к ФРГ. Притом изоляции значительно более важной, чем предыдущая, предшествовавшая интервенции в Чехословакию, потому что включала то государство, которое было в состоянии дисциплинировать оставшихся партнеров в игре с ФРГ. Если бы СССР в новом соглашении с ФРГ не затронул бы проблемы признания нерушимости границ в Европе, то тогда и остальные участники Варшавского договора почувствовали бы себя освобожденными не только от обязательств поддерживать Польшу, но и также от обязанности защищать свои собственные, ранее сформулированные позиции для того, чтобы урегулировать свои связи с Западной Германией и установить с ней дипломатические отношения. В такой ситуации Польша встала бы перед необходимостью выбора одного решения из двух невыгодных для нее вариантов: установить дипломатические отношения с ФРГ без формального признания ею западных польских границ или же быть изолированной от процессов нормализации, одновременно теряя какие-либо шансы добиться признания границ в обозримом будущем.